Титан. Фея. Демон

Эпизод двенадцатый

Погибших пересчитали и собрали в одном месте. Вышло шесть с лишним сотен человек и двадцать две титаниды. Трупы обложили дровами и подожгли, а вся дивизия стояла по стойке «смирно», отдавая последнюю честь умершим.
Раненых лечили. Их оказалось полторы тысячи людей и тридцать пять титанид, многие — тяжелые. Фургоны с менее серьезными ранеными под охраной трех когорт двигались в сторону города.
Итак, один легион убитых и раненых, а также пол-легиона тех, что в Гиперион идти уже не могли. Пропорциональные цифры были справедливы для титанид. По сути — еще одна децимация.
Могло быть гораздо хуже. И все постоянно себе об этом напоминали. Хотя никто не обмолвился ни словом, пока горел погребальный костер или пока ослепших, обгоревших, лишившихся конечностей людей грузили в фургоны.
Вооружившись безжалостной логикой войны, Сирокко понимала, что с первой и до последней секунды все происходило много удачней, чем она запланировала.
Военно-воздушные силы понесли куца большие потери, чем армия, — как в самолетах, так и в пилотах. Все, кто выжил, стали героями. Легендам об их подвигах еще долго предстояло пересказываться в пивных Беллинзоны.
Армия понесла потери и, тем не менее, теперь она, пожалуй, стала сильней, чем раньше. Она, согласно жуткому и совершенно точному выражению, «вкусила крови». Солдаты увидели, как погибают их товарищи. Вину за происходящее они возлагали на Гею и люто ее ненавидели. Они кое-что узнали о страхе и стали ветеранами.
Генералы были достаточно умны, чтобы ни о чем таком не упоминать. Они хорошо помнили экс-генерала, что разглагольствовал о «допустимых потерях». Однако они знали, что все это чистая правда, и знали, что Сирокко прекрасно это понимает.
Вряд ли могло выйти удачнее.
Сирокко была так счастлива, что ей хотелось смеяться.
Единственное, что делало происшедшее более или менее терпимым, так это то, что до сих пор армия сражалась с монстрами. Сирокко могла принять и одобрить ненависть и дух кровожадной мести, что так ее отталкивали, когда были направлены против другой группы людей. Пока что они сражались со злом в чистом виде.
Однако в Гиперионе, у врат Преисподней, все может измениться. Если планы Сирокко относительно Геи не воплотятся в жизнь, ее армии скоро придется сражаться с другими человеческими существами.
Причем очень немногие из тех людей сами избрали, на какой стороне им быть, и представляли собой то же зло, что и сама Гея. Нет, громадное большинство обитателей Преисподней оказались выброшены на ее берега точно так же, как беллинзонцы были выброшены на берег Диониса. Это было делом случая, а Гея играла крапленой колодой.
Сирокко вдруг поняла, что возносит безмолвные молитвы Габи. «Пожалуйста, не дай мне проиграть. Пожалуйста, не дай этой армии — армии, которую я подняла только после твоего обещания, что Адам будет спасен без смертельного боя одних людей с другими, — пожалуйста, не дай им научиться любить убийство себе подобных».
Одна мысль держала Сирокко. Если она погибнет и армии придется воевать, лучше принять жестокую смерть, чем жить в рабстве.
Армия маршировала дальше.
Когда дорога исчезла в джунглях, вперед выдвинулись группы титанид.
В их адрес уже выражалось недовольство. Никакой логики тут не было, но в таких делах ее и не бывает. Причем независимо оттого, что прижатым к земле людям нечем было давать отпор. И оттого, что настоящего сражения так и не получилось. И оттого даже, что, будь такая возможность, люди все равно побежали бы с поля боя. Но все дело заключалось в том, что титаниды побежали, а люди остались лежать под пулями.
Джунгли все изменили.
Продвижение войск стало медленным. Проходя по длинному, мрачному туннелю, который образовывала густая листва, солдаты видели группы изнуренных, истекающих кровью титанид, которые сидели у края тропы, а вместе с титанидами и тот легион, который до этого маршировал в авангарде. Когда вся колонна проходила, легион и титаниды пристраивались сзади. Такое происходило каждые два оборота.
Когда очередной легион оказывался в авангарде, люди начинали понимать, что происходит. Группы из пятидесяти титанид врубались в джунгли со скоростью и мощью громадной, безостановочной циркулярной пилы. Жутко было смотреть. Их все время кусали какие-то мелкие твари. Разноцветные шкуры то и дело окрашивались ядом растений. Сразу становилось понятно, что люди без помощи титанид продвигались бы в десять раз медленнее.
Достаточно скверно приходилось и тем, кто находился в середине колонны, ибо твари постоянно выпрыгивали из подлеска и нападали на людей. Солдаты нервничали. Многие просто погибали, становясь жертвами контактного яда.
Когда войско наконец устроилось на отдых, джунгли сомкнулись вокруг них. Твари, словно бы порожденные видением наркомана, показывались из тьмы на свет, отгоняя от себя пять-шесть титанид.
В джунглях пришлось останавливаться дважды. Поспать почти никому не довелось.
Появился и другой повод для тревоги. Разнесся слух, что, пока армия находится в Кроне, на нее может обрушиться силовая атака. Никто понятия не имел о природе возможных врагов, но из того, что все уже навидались, предположения следовали самые мрачные.
Однако, по неясной причине, Крон атаковать не стал. Добравшись до края джунглей, армия вздохнула с облегчением, однако пятьдесят две титаниды и шестнадцать человек вздохнуть уже не смогли.
Армия разбила удобный лагерь у реки Офион, на краю громадной пустыни Мнемосины — невдалеке от того места, где река ныряет под землю, чтобы вновь появиться лишь через двести километров.
Сирокко дала всем отдохнуть, восстановиться от марша по джунглям и набраться сил для перехода через пустыню. Были даже организованы футбольные матчи. Солдаты женского и мужского пола удалялись в брачные палатки и ненадолго забывали о страхе.
Все имевшиеся в наличии сосуды были наполнены водой. Никакого оазиса на пути не ожидалось, никакого источника тоже — короче говоря — никакой воды, прежде чем армия достигнет вечных снегов Океана.

Эпизод тринадцатый

Среди солдат распространился всеобщий страх перед песчаным червем. О нем рассказывалось множество историй, хотя из людей его видела только Сирокко.
Поговаривали, что червь этот имеет десять километров в длину, а пасть у него — двести метров в ширину. Еще поговаривали, он страшно жаден до человеческой крови. Любит оставаться под песками, где движется быстрей, чем любая титанида. А потом вырывается на поверхность и пожирает целые армии.
Многие рассказчики вспоминали того зверя, что впервые появился в одном из самых любимых фильмов Геи. Фильм так ей понравился, что она сработала такое же животное и выпустила его в Мнемосину, которая, согласно титанидской легенде, некогда была Алмазом Великого Колеса.
Правда же была и куда больше, и куда меньше.
Примерно в середине своего перехода армия миновала одну из петель червя. На самом деле червь составлял триста километров в длину и четыре километра в диаметре. Да, он предпочитал оставаться под поверхностью, но там, где каменное ложе лежало на глубине менее четырех километров, выбора у него просто не оставалось. Поэтому петли были видны издалека. Червь постепенно перемалывал скалы во все более тонкий песок и невесть как переваривал содержавшиеся там минералы.
Что же до его скорости…
Триста километров песка создавали колоссальное трение. Песчаный червь состоял из громадных колец-сегментов, каждое в сотню метров длиной. Двигался же он следующим образом. Один из ясно различимых сегментов проталкивался на шесть-семь метров, после чего к нему подтягивался следующий, затем следующий — и так далее. Через две-три минуты те же сегменты одолевали еще шесть-семь метров.
Облегчение при виде червя — столь ужасного и столь безвредного — оказалось так велико, что в рядах солдат появилось одно увлечение, которому Сирокко мешать не стала. Армия воспользовалась червем как стенкой для граффити.
По мере того как каждый легион проходил мимо двух-трех километров наземной части червя, командиры давали короткую передышку, и люди сразу начинали толпиться у самой громадной стены, на которой им когда-либо доводилось писать. Все от души смеялись над посланиями тех, кто прошел раньше. Сентиментальное предпочтение отдавалось именам и названиям родных городов: «Марианна Попандопулос, Джакарта»; «Карл Кингсли, Буэнос-Айрес»; «Фахд Фонг, ВЕЛИКИЙ Свободный Штат Техас».
Удивительно мягкую шкуру зверя можно было резать мечом или ножом; червь все равно ничего не чувствовал.
Рождалась поэзия: «Кто пишет у червя на морде…»
Настойчивые призывы: «Сэмми, вернись!».
Реклама: «Кому охота поразвлечься, найди Джорджа, Пятый легион, Двенадцатая палатка».
Критика: «Соня Кольская мне плешь проела».
Философия: «Я эту армию…».
Полезные советы: «Пойди просрись!».
И патриотизм: «СМЕРТЬ ГЕЕ!!!».
Последняя надпись бесконечно повторялась по всей длине червя. Были там и трогательные панегирики погибшим друзьям, и ностальгические жалобы, обычные для солдат. Попался даже клочок истории: «Здесь был Килрой».
Славно, что им попался песчаный червь, подумала Сирокко. Армия отчаянно нуждалась в разрядке смехом. Ибо переход через Мнемосину был сущим адом.
Температура поднималась до шестидесяти градусов по Цельсию и редко опускалась ниже сорока.
Влажность была очень низкой, что отчасти помогало. Но больше не помогало ничего. Не было ни ночного облегчения, ни прохладного ветерка.
Стратегия выживания в гейской пустыне резко отличалась от той, что бывала так полезна в Сахаре. Солнечный свет был слаб как разбавленный чай. Но нем даже загореть не удавалось — не то что обгореть. Поэтому шляп не носили и никаких защитных одеяний тоже. Многие предпочитали раздеваться догола, чтобы пот мог испаряться как можно скорее. Другие оставляли минимальное количество одежды, чтобы удержать часть воды.
Ни то ни другое особенно не помогало. Воды у них хватало, чтобы одолеть Мнемосину без установления рационов. Поэтому никаких указаний от Сирокко не последовало. Главной задачей было уберечь ноги и хоть немного поспать.
Людям раздали странные приспособления, которые несли от самого Диониса. Сплетенные из грубого тростника, они больше всего походили на снегоступы. Для ходьбы в них требовалась определенная практика, но дело стоило усилий. Все пекло шло снизу, из-под песка, и кое-где так жарило, что запросто можно было готовить. Пескоступы так распределяли вес, что ноги в песке не тонули. Также благодаря им подошвы ботинок почти не соприкасались с поверхностью.
У титанид имелись свои, более солидные разновидности пескоступов. А вот джипам пришлось очень несладко. Они почти непрерывно похрюкивали.
Стоянки оказывались непрерывным кошмаром.
Люди спали стоя, прислонясь к фургонам. Можно также было навалить сложенные палатки, одежду и все такое прочее, создавая тем самым нечто вроде тюфяка, который давал хоть некоторую изоляцию от идущего снизу жара. Люди теснились на этих кучах и, задыхающиеся и мокрые от пота, просыпались от кошмарных снов про пожары.
Лучше было спать прямо на марше. Солдаты по очереди забирались на крыши фургонов и урывали несколько часов сна, пока их не поднимала следующая смена. Тем не менее многие засыпали прямо на ходу, падали и тут же с воплями вскакивали.
Были случаи истощения и обезвоживания. Военно-воздушные силы постоянно летали туда-сюда, забирая самых тяжелобольных к рубежу Океана. Но даже при этом были смертельные случаи, хотя и не так много, как опасалась Сирокко.
В сумеречной зоне между Мнемосиной и Океаном, на берегу теплого озера, где Офион появлялся из своего подгейского русла, Сирокко разрешила краткую стоянку. Здесь уже можно было спать прямо на земле. Затем Сирокко поторопила армию дальше, к берегам самого большого моря в Гее, что занимало шестьдесят процентов всей поверхности Океана и называлось просто-напросто Океан.
Вода была прохладная. Вдоль берега росли растения. Легионы избавились от того немного, что на них было, и нырнули в море. Джипы с радостными гудками тоже забрались в воду. Титаниды отплыли туда, где поглубже, своими торчащими из воды человеческими торсами напоминая каких-то немыслимых лох-несских чудовищ.
Сирокко снова собрала своих генералов, чтобы обсудить меры в отношении солдат, слишком ослабленных Мнемосиной. Она попыталась скрыть от них свой страх, хотя сомневалась, что ей это удалось. Океан для Сирокко всегда оставался полным незнакомцем. Она множество раз его пересекала — и все время с глубоким страхом. Страх этот разумному объяснению не поддавался, раз ничего плохого с ней здесь никогда не случалось. Но Габи отказывалась об этом говорить, чем еще больше тревожила Сирокко.
Решено было, что те солдаты, которых военно-медицинская служба сочтет слишком ослабленными для перехода через Океан, останутся здесь, на западном берегу озера. Охранять их никто не будет. Если дело дойдет до драки, им придется самим себя защищать.
Указав оставшимся, что можно есть, а от чего нужно держаться подальше, Сирокко, не в силах и дальше откладывать поход, повела свою армию в Океан.

Эпизод четырнадцатый

Фургоны никогда еще не были так легки. Все специальное снаряжение, которое было нужно для прохода через джунгли, осталось на западном рубеже пустыни. Нести в Океан воду не требовалось, а обмундирование для защиты от холода, которое везли так долго и так далеко, теперь несли солдаты. Впрочем, если джипы и почувствовали, что их ноша заметно полегчала, то никак этого не показали.
Путь через Океан лежал вдоль южного берега моря, мимо того места, где начало формироваться необъятное ледяное полотно — и к краю одного из трех крупнейших ледников. Здесь масса льда уже составляли сотни метров в глубину и имела достаточный запас прочности, чтобы выдержать вес любой армии.
В Океане не было Окружного шоссе — как, впрочем, и в Мнемосине. Глупо было бы пытаться проложить здесь постоянную трассу. Самый простой путь лежал через замерзшее море. Хотя полотно и не отличалось гладкостью — давление ледников дробило лед и вынуждало громадные льдины наползать друг на друга — найти сравнительно ровный маршрут было нетрудно. Благо теперь, когда ангелы использовали весь потребовавшийся им динамит, оставшиеся самолеты Конела привозили тонны взрывчатки, которую разведчики использовали для подрыва торосов и расчистки проходов.
Пока армия двигалась в ярко-льдистую ночь Океана к месту своей первой стоянки, на востоке вырастала знакомая громада, то был Свистолет. Дирижабли всегда пролетали Океан на большой высоте. Однако Свистолет явно спускался, словно ему в этом месте что-то было нужно.
Остановился он невдалеке от армии, и с его брюха стало падать нечто, показавшееся людям мелкой пылью. Временами все слышали зловещие звуки — это пузырь выпускал избыточный водород. Но, пока пыль падала, Свистолет постепенно поднимался.
Закончив, дирижабль отлетел на несколько километров и, развернувшись к востоку, слил целый ливень балластной воды, которая, прежде чем упасть на землю, успела превратиться в ледяную крупу.
Пыль на поверку оказалась дровами. Они были рассыпаны по всей территории, выбранной Сирокко для первого лагеря, и нарублены на длину, удобную для тех печурок, которые легко размещались внутри солдатских палаток. Кроме того, дрова были сухие и почти бездымные.
Сирокко велела передать по рядам, что древесина — подарок от титанид Гипериона. Пока все лакомились горячей пищей и заползали в спальные мешки в теплых палатках общее мнение о титанидах, уже достаточно высокое среди ветеранов джунглей, поднялось до невиданных высот.
Во время второй стоянки в Океане Габи снова явилась Сирокко. Сирокко лежала в палатке. Ноги она протянула к огню, разведенному в чем-то вроде большого примуса. Сирокко подумала, «что теперь наконец-то сможет отдохнуть. Когда же ей в последний раз доводилось спать? Кажется, еще в Кроне. Но пока ничего не получалось.
Тем не менее, Сирокко знала, что поспать необходимо, и потому улеглась поудобнее, зевнула, закрыла глаза… и тут в палатку вошла Габи. Габи взяла ее за руку и заторопилась наружу.
— Пойдем, — сказала она. — Мне надо показать тебе нечто важное. За пределами теплой уютной палатки царила жуткая метель. Впрочем, не такая уж она была и жуткая. Однако при минус двадцати градусах по Цельсию неприятен любой ветерок. Двое часовых у палатки стояли спиной к костру, чтобы ясно видеть в темноте. Но Габи и Сирокко они не заметили. Солдаты смотрели прямо сквозь них.
«Что ж, для сна ничего удивительного», — подумала Сирокко.
Они прошли по снегу к другой палатке, и Габи ввела Сирокко внутрь. Там стояли две постели. В одной спала Робин. На другой, протирая глаза, сидел Конел.
— Капитан? А это не…
Конел явно видел Габи. Наверное, он тоже спал.
— Кто это? — спросил он.
— Меня зовут Габи Плоджит, — сказала Габи.
Тут Сирокко действительно пришлось отдать должное Конелу. Он некоторое время молча смотрел на Габи, очевидно вспоминая бесчисленные истории, которых он за все это время наслушался, и пытаясь соотнести их с реальностью. Мысль о призраке, похоже, серьезных переживаний Конелу не доставила. Наконец он кивнул:
— Твоя разведчица, Капитан… верно?
— Верно, Конел. Все идет хорошо.
— По-моему, больше никто это и быть не мог. — Конел попытался встать, но вздрогнул от боли.
Вообще-то со сломанной лодыжкой Конела следовало отослать в город. Он даже приготовился поднять бучу если кто-то попробует это сделать. Сирокко он был нужен в Гиперионе — больной или здоровый. А раз Конел мог ехать верхом на Рокки, серьезной проблемы не возникало.
Вот только перелом вышел скверный. Титанидские целители считали, что хромать Конел будет долго возможно, всю оставшуюся жизнь.
Габи опустилась перед ним на колени. Без малейших усилий она сняла массивный гипс, возложила руки на голую лодыжку и на долю секунды ее сжала. Конел охнул, затем явно удивился. И спокойно встал на сломанную ногу.
— Чудеса, по две штуки за четвертак, — сказала Габи.
— Четвертак за мной, — отозвался Конел. — Да и благодарность тоже… — Тут он рассмеялся.
— Что такое?
Конел развел руками, и рот его разъехался в глуповатой ухмылке. Стоял он еще нетвердо. — А второе чудо?
— Скоро покажу. Берите меня за руки, детишки.
Полет, похоже, обескуражил Конела куда больше, чем явление призрака или магическое исцеление. Сирокко слышала, как стучат его зубы.
— Возьми себя в руки, Конел, — сказала Габи. — После того трюка, который ты провернул с люфтмордером, это просто воскресная прогулка в парке.
Конел промолчал. Сирокко просто терпела. На самом деле ей не нравилось все, что было не в ее власти. Хотя во время этих снов все казалось не таким уж и важным.
— До сих пор ты мне доверяла, — нежно обратилась к ней Габи. — Доверься еще раз. Тебе здесь нечего бояться.
— Я знаю, только…
— Только ты всегда, минуя Океан, испытывала иррациональный страх. И ты никогда не подходила ближе, чем на сто километров, к центральному тросу. Океан — враг, постоянно твердил тебе твой разум. Океан — зло. Но теперь-то тебе уже двадцать лет известно, что зло — это Гея. Так кто тогда Океан?
— …Не знаю. Сколько раз я собиралась прийти и посмотреть этому подлецу в глаза… до сих пор вижу, как «Укротитель» расходится по всем швам.
— И слышишь ту милую сказочку, которой Гея угостила нас тогда в ступице… — Габи на миг умолкла, а затем голос ее зазвучал, как у капризного ребенка —…про то, как бедная несчастная Гея перепробовала все-все, как безумно ей хотелось дружить с человечеством, встретить нас с распростертыми объятиями… вот только этот грязный и подлый бунтовщик Океан потянулся и… ах, бедненькие вы бедненькие, как вам, должно быть, тяжко пришлось, но тут нет моей вины — это все гнусный Океан, который прежде был частью моего титанического разума, но теперь сам стал полубогом, и у меня нет никакой, совсем никакой власти над изменником…
Габи погрузилась в молчание, а Сирокко, обдумывая ее слова, мрачно сказала:
— Я не такая идиотка, чтобы об этом не думать. — Но я уже говорила — я просто не могла сюда прийти.
— Тут Стукачок славно постарался, — заметила Габи. — Даже когда ты вынула его из головы, он оставил там немало мусора.
Сирокко вздрогнула:
— Извини, кажется, я не очень удачно выразилась. Все, дальше без метафор. Возвращаемся к реальности.
Все трое приземлились у самого рубежа леса жил центрального троса и дальше пошли пешком.
По мере того как они приближались тросу, становилось все теплее. Свет, и без того слабый, окончательно пропал через первые сто метров. Ни Конел, ни Сирокко фонариков не захватили, зато у Габи оказался какой-то источник света, что струился впереди подобно лунным лучам или отражениям от зеркального шара в дискотеке. При таком освещении вполне можно было видеть… только вот смотреть было не на что. Сирокко побывала под многими тросами, и там всегда лежали обломки столетий. Скелеты давно умерших существ, упавшие гнезда слепых летучих животных, скомканные куски расплывшихся гобеленов, что отшелушивались от жил троса и могли провисеть так часы или тысячелетия… даже старые картонные коробки, пластиковые обертки от бутербродов и смятые консервные банки — память о днях туристской программы Геи, когда тысячи людей плавали на плотах по Офиону или плутали по лесам жил. Леса эти содержали свою сложную ночную флору и фауну, редко попадавшуюся на глаза, но легко опознаваемую по помету животных и семенным коробочкам, что падали с незримых переплетений жил.
А в Океане ничего такого не было. Словно час назад здесь прошла бригада уборщиц, вытирая пыль и полируя все до зеркального блеска. Земля здесь напоминала линолеум.
Теперь Сирокко смутно припомнила все свои страхи. И стоило ей хорошенько задуматься, как она поразилась тому, что чего-то в этом месте боялась. Ее нынешние свидания с Габи всегда проходили в приятном, полунаркотическом сонном состоянии. Сирокко знала, что все идет, как надо. В каком-то смысле Сирокко чувствовала себя маленькой девочкой, что идет со своей мамой по извилистой лесной тропке. Интересно, но не захватывающе. За каждым поворотом ждало что-то новое, но это новое не пугало. Лишь приятное предвкушение «что-там-дальше» — и никакой тревоги.
Неясным для нее самой образом Сирокко чувствовала некоторые эмоции Конела. Он тоже не боялся, но испытывал острое любопытство. Габи приходилось то и дело его окликать — или он ушел бы далеко вперед. Продолжая свою аналогию, Сирокко подумала: Конел — городской мальчик, никогда не бывавший в лесу; каждый поворот таит для него новое чудо.
В какой-то момент Сирокко вдруг поняла — не сознавая как — все, вот тут самый центр троса. И в центре этом они увидели свет. Когда подошли поближе, оказалось, что рядом с источником света сидит мужчина. Она прошли еще немного и остановились. Мужчина поднял на них взгляд.
Напоминал он Робинзона Крузо или Рипа ван Винкля. Его длинные волосы и борода были совершенно седыми. В них попадалась всякая всячина — узлы, кусочки рыбьих костей, а на бороде виднелось застарелое бурое пятно. Мужчина буквально зарос грязью. Одежда на нем была та же самая, в какой Сирокко последний раз его видела — двадцать лет назад, корчащимся на посыпанном опилками полу таверны «Волшебный кот». Сказать, что одежда его была ветхой, значило не сказать ничего. То были самые драные лохмотья из всех, какие Сирокко видела за всю свою долгую жизнь. Сквозь громадные прорехи виднелись участки кожи — сухой, туго натянутой на кости, — и буквально каждый сантиметр этой кожи испещряли шрамы. Лицо его было старым, но по-иному, чем у Кельвина. Он вполне мог сойти за шестидесятилетнего бича. Одна из глазниц зияла пустотой.
— Привет, Джин, — негромко поздоровалась Габи.
— Как поживаешь, Габи? — поинтересовался Джин. Голос его был на удивление сильным.
— Неплохо. — Она повернулась к Конелу. — Конел, позволь мне представить тебе Джина Спрингфилда, бывшего члена экипажа МКК «Мастер Кольца». Джин, это твой праправнук Конел Рей. Длинный путь он проделал, чтобы с тобой увидеться.
— Садитесь, — сказал Джин, обращаясь ко всем троим. — Я вроде как никуда не тороплюсь.
Они сели. Конел не сводил глаз со своего предка — человека, которого он считал мертвым еще до того, как прибыл в Гею.
Первое, что заметила Сирокко, приглядевшись к Джину, была здоровенная шишка на лысеющем лбу. Кожа казалась неповрежденной. А форма черепа была искажена, словно под кожей вспучилась половинка грейпфрута.
Местоположение шишки наводило на размышления. Сирокко подумала о том, как же, должно быть, сильно, эта тварь давит ему на лобные доли.
Теперь она обратила внимание и на ближайшее окружение. Хотя ничего особенного там не было. Огонь вырывался из трещины в земле. Горел ярко и ровно в безветренной тьме.
Рядом лежала куча соломы, очевидно, постель Джина. На отдалении — метрах в двадцати — свет отражался от неподвижной глади водоема. Рядом с Джином стояло большое оцинкованное ведро, наполненное водой.
Вот и все. Неподалеку находился вход на лестницу, ведущую вниз, к Океану.
— Ты что, Джин, все это время был здесь? — спросила Сирокко.
— Ага, все время, — подтвердил тот. — С того самого раза в Тефиде, когда, значит, Габи мне яйца отрезала. — Джин взглянул на Габи и прыснул. Нет, тут же решила Сирокко, не то слово. Смехом там и не пахло. Просто такие звуки нередко издают старики. Джин издал тот же звук, когда взглянул на Сирокко, на Конела, затем снова на Габи. — Ты ведь не извиняться пришла, да?
— Нет, — отозвалась Габи.
— А я, значит, и не ждал. Наплевать. Все одно отрастают. Как и после первого раза, что ты одно срезала. — Он снова фыркнул.
— Чем же вы питаетесь? — спросил Конел. Джин с подозрением его оглядел, затем погрузил шишковатую руку в ведро. Оттуда он достал что-то серое, слепое и отчаянно бьющееся.
— Ты их на костре готовишь? — поинтересовалась Габи.
— Готовлю? — удивленно переспросил Джин. Потом посмотрел на мерзкую тварь у себя в руке, на костер, снова на тварь, и странная догадка зародилась под нависшим лбом. — А чего, мысля. Жесткие ведь, как сволочи. Можно, значит, зубы на хрен стереть. Ловлю их вон тама в пруду. Скользкие, дьяволы. — Джин снова взглянул на угря у себя в руке, нахмурился, словно не в силах вспомнить, как он там оказался. Потом кинул его обратно в ведро.
— А что вы здесь делаете? — спросил Конел. Джин поднял взгляд, но Конела, похоже, не увидел. Потом он поскреб голову — Сирокко вздрогнула, увидев, как глубоко пальцы погрузились в большую шишку, — и что-то пробурчал себе в бороду. Казалось, Джин не сознает, что он тут не один.
— Габи, — прошептала Сирокко. — Как он… говорит? Речь какая-то…
— Малокультурная? Странная? Слишком разговорная? — Губы ее выгнулись в горькой усмешке. — Да, любопытно. Особенно для уроженца Нью-Йорка, выпускника Гарварда и сотрудника НАСА. Пойми, Рокки, Джин — самый несчастный сукин сын из всех, какие жили на свете. Гея с ним такое проделала, что после этого все фокусы, которые она приготовила нам, кажутся детскими шалостями. Взгляни на его лоб. Просто взгляни.
Сирокко и так не могла отвести взгляда.
Теперь же ее объяло желание потрогать шишку. Она, сколько могла, боролась с желанием, а затем встала, опустилась перед Джином на колени и приложила ладонь к его лбу. Шишка оказалась мягкой. Под кожей что-то неторопливо двигалось.
Сирокко думала, что будет испытывать отвращение, но все вышло по-другому. Она смотрела на свою ладонь, словно на чужую, и чувствовала, как в ней растет какая-то сила. Руки Джина медленно поднялись, и он ухватился за ее предплечье. Сирокко почувствовала, как он насупился. Почти в истерике она вдруг испытала странное побуждение крикнуть: «Исцелись!» А потом Сирокко уже держала в ладони что-то влажное, вертлявое и зловонное. Она бесстрастно оглядела тварь. Та, как и ее рука, была окровавлена. Формой тела тварь напоминала Стукачка, но была непомерно жирная, распухшая, с глазами навыкате, напоминавшими переспелые виноградины.
— Сукин сын, — бормотал Джин. — Сукин сын. Сукин сын.
Сирокко слышала, как Конел отходит в сторонку, слышала, как его рвет. Непонятно как, но она знала, что ей важно смотреть на тварь, которая продолжала биться и хрипеть. Габи подошла, что-то протягивая…
Это оказалась банка из толстого черного стекла. Швырнув туда хрипящую гадину, Сирокко плотно завернула крышку.
И только тогда посмотрела на Джина. Он трогал свой лоб, на котором виднелись кровавые отметины. Кожа висела лохмотьями, но с черепом ничего не сделалось.
— Сукин сын, — повторил он.
— Это вроде Стукачка? — спросила Сирокко. Теперь, когда все закончилось, ей стало дурно.
— Нет, — покачала головой Габи. — Хотя они родственники. Но Стукачок только слушал и докладывал. — Она хлопнула себя по лбу. — Тот, что был у меня в голове, тоже только слушал. — Затем она приподняла черную банку. — А этот — он вроде тех, кого шпионы зовут внедрившимися агентами. Вкопался поглубже и по-всякому там мухлевал. Когда мог, не обнаруживая себя, устраивал всякие каверзы. Вроде изнасилования, саботажа, войны… Вскоре он уже управлял всей жизнью Джина. Джин был у Геи как кукла на ниточках.
— А тогда… на тросе?
Много лет назад, вскоре после крушения «Мастер кольца», у них появились сомнения насчет Джина. Сперва он попытался показать титанидам, как пользоваться новым оружием в войне с ангелами, — грубо нарушив методику Первого контакта и предписания ООН. Но тогда они сочли это простым желанием помочь титанидам.
Затем Сирокко и Габи взяли его с собой на подъем по тросу к ступице. Тогда, во время одной из стоянок, Джин оглушил Габи и оставил ее умирать после того, как изнасиловал. Затем он изнасиловал Сирокко и убил бы их обеих, улыбнись ему удача.
Габи тогда же хотела его кастрировать. Но Сирокко запретила. Она и сейчас об этом не жалела, хотя Джин и строил им бесконечные козни в последующие семьдесят пять лет, а в конце концов стал движущей силой тех событий, что привели к смерти Габи. Зато Сирокко много раз жалела о том, что его не убила.
Впрочем, выяснилось, что убить Джина не так просто. Однажды Габи перерезала ему горло и оставила умирать. Но он выжил.
Тогда он стал для них чем-то вроде Стукачка. Когда Сирокко хотела что-то из Стукачка вытянуть, она его пытала. Точно так же Габи многие годы, встречая Джина, оставляла от него чуть меньше, чем у него было до этого. Отрезала ему ухо, несколько пальцев, одно яйцо. У Джина все отрастало, но, в отличие от Сирокко и Габи, у него оставались шрамы.
— Нет, тогда на тросе — нет, — ответила Габи. — То есть не впрямую. Тогда эта тварь еще им не помыкала. Но она ему всякие пакости нашептывала. Джин был вроде шизофреника. Думаю… у него должна была быть какая-то склонность к изнасилованию, раз тварь его на это подтолкнула. А потом уже стало неважно, что думает сам Джин. В каком-то смысле Джина уже не было. В каком-то смысле он давным-давно умер. — Габи вздохнула и покачала головой. — Знаешь, мне очень стыдно. Потому что, если и есть тут какое-то чудо, оно в том, как он сопротивлялся и сколько. Взять хотя бы то, как он пришел сюда… в единственное место, куда Гея никогда не заглядывает. Она по-прежнему получает донесения от агента, но притворяется, что они приходят откуда-то еще.
— Почему?
— Почему? Потому что она сумасшедшая. Хотя… есть еще причина. Скоро ты ее узнаешь.
Конел уже присоединился к ним, но лицо его все еще было зеленоватого оттенка.
— Что Гея с ним сделала? — с тихой настойчивостью спросил он.
Сирокко думала, Конел спрашивает, что с Джином сделала она. Но он смотрел на Габи, и Габи объяснила ему, что с Джином сделала Гея, когда и к чему это привело. Конел молча все выслушал.
— А Кельвин? — поинтересовалась Сирокко.
— Он тоже свое получил. Но Свистолет узнал и почти сразу убил тварь. Не знаю как. Свистолет не потрудился нам рассказать… и я его за это немного виню. Хотя и знаю, что он не связан человеческими представлениями. — Она развела руками. — Но именно потому, что тварь в голове у Кельвина была убита, он теперь умирает.
— Кто такой Кельвин? — пожелал узнать Конел.
— Помнишь свои комиксы? — спросила Сирокко. — Кельвин — тот, который негр.
— Так он тоже до сих пор жив?
— Да. — Сирокко опять повернулась к Габи. — А Билл?
— Когда Билл вернулся на Землю, то уволился из НАСА и приступил к работе в качестве агента Геи. Все вполне открыто, хотя кое-какие действия были подпольными. Думаю, он получил примерно то же, что и Джин. Хотя не знаю. Не спрашивай про Апрель и Август. Что Гея сделала с ними, я вообще не знаю.
— Но что ты еще знаешь? Можешь сейчас сказать?
— Так и прикидывал, что он тама, — вдруг сказал Джин. Все на него посмотрели. — Рыба ему нравилась, — пояснил Джин и указал на ведро. — Разжирел, значит, сволочь, на этой рыбе. А мне фиг ли? Рыба там, не рыба. — Он стукнул себя кулаком в костлявую грудь. — Но я чуял, что он тама. Долбал, значит, падла, мне мозги. — Он фыркнул.
— А знаешь, Джин, кто его туда посадил? — спросила Габи.
— Гея.
— И что ты об этом думаешь?
— Сволочь. — Он снова фыркнул и покачал головой. — Думал, значит, там всякое. И мне, значит, всякое надумывал.
Габи заговорила с Сирокко так, словно Джин их слышать не мог. Впрочем, он, наверное, и правда не мог.
— Этот южный диалект тоже часть Геиного подарка. Помнишь аналогию с фильмом, про которую я тебе рассказывала? Гея хотела сделать из него характерного актера. Фигляра, этакого мужлана… не знаю. Короче, народный юмор.
— Очень смешно, — вскипел Конел.
— Да, смех один, — согласилась Габи. — У Геи веселье всегда вроде рака прямой кишки.
— Глаз мне, сука, выколола, — сказал Джин и фыркнул. — Тут думал я, значит, крепко. Чуть плешь себе не проел, все думал. А дрянь, значит, взяла да и выскочила. Болело как сволочь. Хотел даже суку назад сунуть. — Он снова фыркнул. — А она, значит, назад отрастает. Отрастает, хоть тресни. Раз руку себе отпилил, чтоб, значит, не думать. Хрен там — тоже отросла. — Тут Джин явно задумался. — Больно, если думать, — заключил он.
— Так ты, Джин, что-то надумал? — спросила Габи. Старик скосил на нее глаз.
— Как пить дать, — сказал он наконец. — Чего-то такое, значит, провернуть надо. Надо кому-то… надо мозги ей на хрен вышибить, вот чего! — Он с вызовом посмотрел на всех.
— А что, Джин, может, и получится, — сказала Габи.
— Не дурачь ты старину Джина, Габи. — Он, похоже, смутился, затем фыркнул, пожал плечами и посмотрел на Габи так, как смотрит собака на своего хозяина, когда сделает кучу в неположенном месте.
— А ты, Габи, всамделишная? Хотел это, значит, тебя поискать. Хотел сказать это… ну, значит, жаль мне… — Старик еще больше смутился. — …что тебя убил.
— Все в прошлом, Джин, — отозвалась Габи.
В первый раз прозвучал неподдельный смех Джина.
— Все в прошлом. Вот любо-дорого. Знаешь, я чего скажу… — Он слепо оглядел темноту. Затем, с огромным трудом, восстановил свою зыбкую связь с настоящим.
— Пожалуй, ты сможешь кое-что сделать, — сказала Габи. — С Геей.
— С Геей?
— Но будет опасно. Честно тебе скажу. Ты можешь погибнуть.
Джин неотрывно на нее смотрел. Сирокко сомневалась, что он хоть что-то понял. А потом заметила, как из единственного глаза текут стариковские слезы.
— Значит… я что, смогу больше не думать?

Эпизод пятнадцатый

Габи перенесла их в залу Океана посредством той же головокружительной телепортации, которой она воспользовалась в предыдущем сне. Когда Сирокко сориентировалась, то огляделась и вдруг почувствовала, что уже здесь была.
Хотя она здесь никогда не бывала. Просто все здесь было похоже на залу Диониса. Единственное отличие составляла большая зеленоватая труба, что уходила от того места, где прежде был мозг Океана, во тьму. Почти у самого пола труба разделялась на две части, одна из которых шла на восток, а другая — на запад. Сирокко попыталась сообразить, что это ей напоминает, и наконец поняла. Старые многоквартирные здания со свисающими с потолков голыми лампочками и удлинителями, чтобы подключать сразу и тостер, и телевизор.
Глубокий ров давно высох. И очень давно здесь не было ничего живого. Сирокко повернулась к Габи:
— Что случилось?
— Всего мы, наверное, так и не узнаем. Частично это по-прежнему мозг Геи. Частично уже нет. Как она и сказала, все случилось тысячу лет назад. Но мозги никогда не существовали раздельно. Думаю, Океан просто… умер. А Гея не смогла с этим смириться. Нельзя вести человеческие аналогии дальше той точки, где они перестают действовать, но иначе мне никак не объяснить. Гея как бы почувствовала, что ее предали. Она отказалась поверить в нечто, на ее взгляд, абсолютно невозможное, как смерть Океана. Тогда-то разум Геи в самом прямом смысле и раскололся. Она отрастила сюда этот нерв — вон то ответвление идет к мозгу Гипериона, а другое к Мнемосине — и она… стала Океаном. Причем эта ее часть принялась играть роль негодяя. Какая-то физическая борьба действительно происходила, хотя наверняка не столь драматическая, как Гея тебе рассказывала. В любом случае Гея всегда разговаривала сама с собой. И когда ты обращаешься к любому из региональных мозгов, на самом деле ты всегда обращаешься к фрагменту личности Геи. Ее разум раскалывался все больше и больше. Она… я по-прежнему не могу всего тебе сказать, но она ввела… некую систему, которая поддерживала общее функционирование. Та пятнадцатиметровая женщина, с которой ты собираешься сражаться, — часть этой системы. Ты тоже. И я — хотя лишь по случайности. Вот все, что я пока могу тебе сказать. — Габи повернулась к Джину: — Если я скажу тебе, что делать, ты это сделаешь? Сможешь запомнить? Если будешь знать, что этим причинишь вред Гее?
Единственный глаз Джина засверкал.
— Еще как. Джин запомнит. Джин навредит Гее. Габи вздохнула.
— Что ж, тогда все встало на свои места, — сказала она.
Габи покинула их у самого лагеря, но внутри наружного кольца охраны, чтобы обойтись без недоразумений. Сирокко и Конел пошли на свет.
Конел споткнулся. Сирокко потянулась, чтобы его поддержать, и вдруг поняла, что он плачет. Немного поколебавшись, решая, что для него сейчас будет лучше, она обняла его. Конел безудержно рыдал. Впрочем, он довольно быстро взял себя в руки и смущенно отстранился.
— Уже лучше?
— Я просто вспомнил… зачем я сюда прилетел.
— Не будь кретином. Я сама не знала многого из того, что мы только что услышали.
— Этот бедняга. Этот бедный, несчастный сукин сын.
— Ничего — проснешься, полегчает.
Конел как-то странно на нее посмотрел, затем пожал ей руку и направился к палатке.
Сирокко пошла к своей. Охранник заступил было ей дорогу, но затем узнал и отдал честь. Казалось, его нисколько не тревожит та мысль, что Сирокко сумела выскользнуть из палатки, несмотря на его дозор.
Сирокко вздохнула и откинула клапан, готовясь к той метаморфозе, которую уже проделывала дважды, но привыкнуть к которой так и не смогла.
Однако другой Сирокко на койке не оказалось.
Постояв немного и поразмышляв, Сирокко села на койку и подумала еще. Наконец, она решила, что нет смысла пытаться проснуться, если не спишь.
Взглянув на часы, Сирокко увидела, что приближается оборот, когда нужно будет выступать, и вышла из палатки, чтобы начать приготовления.
Армия вошла в Гиперион.
Когда погода прояснилась, то объект их наступления стал виден еще из центра Мнемосины. Невозможно было не заметить южный вертикальный трос, что указывал в самое сердце Преисподней. Теперь же, пока армия легко одолевала покатые холмы Юго-Западного Гипериона, люди порой могли видеть круглую стену, что окружала Киностудию.
Мост через реку Урания был одним из немногих на Окружном шоссе Геи, сохранившихся в целости и сохранности. Однако Сирокко велела саперам его проверить — сначала на предмет мин-ловушек, затем на предмет структурной прочности. Когда ее заверили, что все в порядке, она тем не менее приняла меры предосторожности, пошире растянув фургоны и приказав солдатам идти не в ногу. Мост выдержал.
Мост через Каллиопу обеспечила армии сама Гея. Богиня велела насыпать там плотину.
Военно-воздушные силы подвезли динамит, и, когда плотина была пройдена, Сирокко велела ее взорвать. Все смотрели, как в земляном валу появляется солидных размеров дыра, и от души порадовались, когда воды хлынувшего туда озера оставили от плотины одно воспоминание. Сирокко уничтожила и турбины.
Плотину никто не охранял, не считая шестерых инженеров из железных мастеров, которые без всяких эмоций наблюдали, как уничтожают плоды их кропотливого труда.
Сирокко не знала, добрый это знак или не очень. Она выслала патрули — следить за перемещениями гейского воинства. Но те никаких перемещений не зафиксировали.

Эпизод шестнадцатый

Уже долгое время Гея не смотрела почти ничего, кроме фильмов про войну.
Электричество вырубилось в самый ответственный момент. Как раз когда шла последняя часть «Моста через реку Куай». Именно тогда, когда нарастало напряжение в преддверии роскошной, немыслимо дорогой финальной сцены. Из-за поворота уже доносилось шушуканье япошек, и похоже было, что тот парень совсем рехнулся, раз стал помогать япошкам в поисках прикрученных к мосту бомб, и…
«Алек Гиннесс, мать твою», — мрачно подумала Гея. Все выглядело почти как знамение. В знамения Гея, конечно, не верила…
Тогда-то электричество и вырубилось. Какая-то смутная и отдаленная часть рассудка Геи понимала, чем это вызвано, однако думать об этом не хотелось. Да, все начиналось с отличной забавы, но с каждым днем все больше надоедало.
И, если уж по правде, Гее вообще стало приедаться кино. Ей надоели и этот мелкий сопляк Адам, и этот вонючий алкаш Крис. Но больше всего ей осточертело дожидаться, когда же наконец появится Сирокко Джонс. И Гее уже не казалось, что она получит тот эмоциональный заряд, на который рассчитывала, когда раздавит эту суку каблуком.
Гея с раздражением думала об этом, пока вокруг все торопились подключить аварийный генератор, достать нужный для этого проектора трансформатор… короче, занимались той самой тошнотворной мутотой, которой обычно занимаются мудаки с инженерным образованием. Они что, не знают, что она звезда?
Наконец людишки запустили проектор. Он протрещал секунд пятнадцать, а потом остановился, и лампа прожгла в пленке дыру.
Это было уже слишком.
Гея прикончила киномеханика и зашагала наружу посмотреть, прибыла ли наконец армия Сирокко.

Эпизод семнадцатый

Последний лагерь разбили в десяти километрах от Преисподней. Оттуда — лишь легкая прогулка. И в Гее, разумеется, военачальнику не приходилось задумываться о том, в какое время суток начать атаку.
Оставались еще две вещи.
Сирокко собрала Искру, Верджинель, Конела, Рокки, Робин, Змея, Валью и Менестреля в большой командирской палатке. Больше не присутствовал никто. Даже наружной охране велели держаться подальше.
Сирокко стояла перед ними, оглядывая каждого по очереди. Ее в высшей степени радовало то, что она видела, и тошнило от того, что она должна была сказать.
— Робин, — начала Сирокко. — Я тебе не солгала. Но и всей правды не сказала. У Нацы, пожалуй, один шанс из тысячи убить Гею.
Робин отвернулась, затем медленно кивнула:
— Я догадывалась.
— Но даже если б она действительно убила эту Гею — я говорю про это гигантское чудовище в Преисподней, не про настоящую Гею, с которой Наце никогда не справиться, — никакого толку бы не было. Честно говоря, я думаю, что Гея ее убьет.
— Пойми, Капитан, Наца больше не мой демон, — сказала Робин. — Со слезами на глазах она взглянула на Сирокко: — То есть я ведь уже не могу таскать ее повсюду в мешке, правда?
— Не можешь. Но я еще могу ее отозвать. Мы можем обойтись без нее.
Робин покачала головой и гордо выпрямилась.
— Делай как знаешь, Сирокко.
Теперь настала очередь Сирокко отвернуться.
— Хотела бы я знать. В том-то и дело, что я не всегда знаю. — Она оглядела остальных. — Все вы знаете больше, чем кто бы то ни было. Но даже теперь всего я вам не расскажу — да всего я и сама не знаю. Но есть один-единственный шанс, и я им пользуюсь. Искра.
Юная ведьма изумленно сглотнула. Сирокко устало ей улыбнулась:
— Нет, тебя я очень сильно не удивлю. Но я стараюсь быть откровенной со всеми, а ты единственная видела Кельвина. Помнишь его?
Искра кивнула.
— Он умирает. Мы не знаем, излечим ли его недуг титанидскими целителями, потому что он не дает себя осмотреть. Он сам в свое время был врачом, так что, быть может, он знает, что неизлечим. Так или иначе, он хочет кое-чем нам помочь, и это его убьет. Вот зачем мы с тобой тогда его навещали. Я хотела убедиться, что он действительно этого желает. А он желает.
— Я тогда еще напилась, — с грустной улыбкой вспомнила Искра.
— Конел. Ты видел Джина. И должен иметь какое-то представление о том, на что он способен. То, что велела ему Габи… вполне вероятно, что он с этим не справится. А если справится, то не выживет. Мы с Габи это знаем.
Конел некоторое время разглядывал носки своих ботинок, затем встретил взгляд Сирокко.
— Никогда не видел кого-то более стремящегося к погибели, чем он. Думаю, смерть станет для него благом… и еще я думаю, он прекрасно знает, что делает.
Сирокко была ему благодарна. Конел, похоже, всегда мог пойти на предельную откровенность. Она перевела дыхание, борясь со слезами.
— Верджинель. Валья. Змей. Мене…
Менестрель вышел вперед и нежно положил ей руку на плечо.
— Капитан, раз уж сейчас время выкладывать правду, должен сказать тебе, мы уже догадались про…
— Нет, — перебила Сирокко, отводя его руку. — Я сама должна это сказать. Все вы знали, что Крис может погибнуть в этом противоборстве. Я сказала вам, что спасение Адама — моя цель номер один. Я солгала. Его спасение — моя цель номер два. Спасти его для меня страшно важно… но, если погибну я, Адам и Гея, то это будет победой.
Менестрель молчал. Вперед выступила Валья.
— Мы уже все обсудили, — сказала она. — Мы подчинились твоим соображениям секретности и не стали разглашать наше решение всей расе. Так что принимаем мы его вчетвером и вчетвером понесем всю его тяжесть. Хотя нам кажется, что раса бы с нами согласилась. Наступает время, когда ради искоренения зла необходимо рискнуть всем.
Сирокко покачала головой:
— Надеюсь, вы не ошиблись. Существует… большая вероятность того, что даже в том случае, если погибнем и я, и Адам, и Гея, несравненная титанидская раса, которую я люблю больше своей собственной, все-таки выживет. Но, если мы с Адамом погибнем, а Гея выживет, вы обречены. И вот мой первый приоритет: чтобы тварь по имени Гея была стерта с лица Вселенной.
— Тут мы целиком с тобой, — сказал Менестрель. — Ответственность за спасение Адама возложена на нас… — Он обвел рукой всю группу. — …нас семерых, из двух рас, но связанных узами любви. Так и должно быть.
— Так и должно быть, — пропели титаниды.
— Жизнь Адама теперь в наших руках. Ты же должна выбросить это из головы. Ты сказала нам, что мы должны делать, и мы сделаем все, что сможем. Сейчас тебе следует об этом забыть, довериться нам… и делать то, что должна делать ты.
— Ты навеки останешься нашей феей, — добавил Змей, а затем звонко и дерзко пропел эту фразу. Остальные титаниды присоединились.
Сирокко почувствовала, что просто должна зарыдать, но сумела удержаться. Она снова повернулась к ним лицом.
— Может статься, это наша последняя встреча, — сказала она.
— Тогда те, кто выживет, будут вечно славить тех, кто погибнет, — отозвалась Верджинель.
Сирокко стала целовать всех по очереди. Затем она велела каждому отправляться по своим делам. Казалось, все слезы она выплакала тогда в Клубе, но, когда друзья ушли, выяснилось, что немного еще осталось.
Прошло еще немало времени, прежде чем Сирокко смогла созвать военный совет.
Когда генералы расселись за столом, Сирокко оглядела каждого и остро ощутила стыд за свою причуду всегда именовать их по номерам дивизий, которыми они командовали. Импульс этот исходил из ее отвращения ко всему военному. Но теперь они стали ее товарищами. Они сидели бок о бок с ней, сейчас ей предстояло порядком их удивить, и Сирокко поняла, что с игрой в номера нужно раз и навсегда покончить.
Она еще раз оглядела генералов, запечатлевая в памяти лицо каждого.
Пак Чен Ир: невысокий кореец лет пятидесяти с хвостиком, командир Второй дивизии.
Надаба Шалом: лет сорока, светлокожая, бесстрастная, неколебимая опора Восьмой.
Дэгиль Куросава: поразительная смесь японца, шведа и свази, командир Сто Первой.
Все они еще на Земле были военными, но никто не продвинулся дальше лейтенанта. Сейчас у каждого в подчинении были солдаты, в прошлом куда выше их по званию… однако ни одного бывшего генерала. В свое время в Беллинзоне обнаружение экс-генерала становилось редким праздником. Люди собирались вместе и жгли свою находку у позорного столба. Сожжение генералов составляло в Беллинзоне единственное местное развлечение.
К тому времени, как Сирокко пришла к власти, таких самосудов уже давно не было. Тем не менее, вначале людям трудно было принять такое звание, и временно генералы именовались кесарями. Но более привычное слово вскоре взяло верх над нововведением, когда люди поняли, что у этих генералов уже нет ядерного оружия.
— Пак. Шалом. Куросава. — Сирокко кивнула каждому генералу, и те настороженно кивнули в ответ. — Во-первых… осадных башен мы строить не будем.
Все трое удивились, но виду не подали. Не так давно один из них непременно спросил бы, планирует ли Сирокко лобовую атаку через мосты, а другой поинтересовался бы, как насчет того, чтобы уморить Преисподнюю голодом. Теперь же — нет. Генералы просто слушали.
— Все происходящее будет немного похоже на большой парад. Что-то будет от карнавала, что-то от широкоэкранного кинофильма. Точнее — от фильма про чудовище. Все будет очень похоже на грандиозные натурные съемки «Увертюры к 1812 году» с применением пушек. Будет как День Благодарения или карнавал в Рио. Не будет, друзья мои, только одного. Войны.
На некоторое время воцарилась тишина. Наконец заговорил Куросава.
— Так что же все-таки будет?
— Сейчас расскажу. А прежде всего… если то, что я вам опишу, не выйдет так, как надо, я погибну. И вам придется продолжать без меня. Я не так глупа, чтобы пытаться давать вам приказы из могилы. Решения должны будете принимать вы сами. — Она указала на Пака. — Главнокомандующим станете вы. В моей власти это сделать, а также произвести вас в генерал-майоры. Согласно законам Беллинзоны, это делает вас подотчетным мэру, когда таковой будет избран, однако дает практически полную власть в принятии полевых решений.
Сирокко снова оглядела генералов. Они явно старались ничем себя не выдать, но она прекрасно представляла себе, о чем они сейчас думают. Три дивизии на войне, одна в Беллинзоне. Если Пак решит идти на Беллинзону и захватить власть, вряд ли кто-то сможет его остановить. Потому она его и выбрала. Казалось наименее вероятным, что у Пака амбиции возобладают над законами военного времени. Впрочем, Сирокко понимала, что создает потенциального монстра в лице самой армии. Эх, был бы какой-то другой выход…
Но Гея хотела войны, и ей следовало предоставить хотя бы ее иллюзию. Сирокко должна была отвлечь ее внимание, а для этого ничто меньше армии не годилось.
— Прежде чем мы перейдем к распоряжениям дня сегодняшнего, хочу все же поделиться с вами соображениями о той ситуации, которая возникнет в случае моей гибели. Хотя повторяю — вы будете вольны поступать, как найдете нужным. Я же советую вам отступить. — Тут Сирокко подождала откликов, но их не последовало. — Вы можете с успехом пробить брешь в стене. Думаю, это нетрудно. Внутри вы окажетесь как минимум равными по силе воинству Геи. Хотя и в численном меньшинстве. Но вы понесете тяжелые потери… и в конце концов потерпите поражение. Если Гея решит вас преследовать… начнется такой кошмар, какой вам никогда и не снился. Она будет рвать и метать. Она никогда не спит и никогда не устает. Сначала, быть может, она убьет немногих. Но по мере того как ваши солдаты начнут уставать, она будет убивать все больше. Наверное, по легиону в день — пока всех вас не уничтожит. Вот почему, если я погибну, вам нужно будет немедленно начать отход. Если успеете добраться до Океана, то на какое-то время окажетесь в безопасности. Не думаю, что она туда сунется.
Она увидела, что по крайней мере двоих ей напугать удалось. Пак лишь сузил глаза, и Сирокко понятия не имела, что за ними скрывается.
— Если она выживет… — начал Пак. Глаза его совсем сузились. — Она в конце концов придет в Беллинзону.
— Думаю, это неизбежно.
— Что же нам тогда делать? — спросила Шалом. Сирокко пожала плечами:
— Понятия не имею. Возможно, вам удастся изобрести оружие, которое ее убьет. Надеюсь, что удастся. — Большим пальцем она указала в сторону невидимой стены Преисподней. — Быть может, лучший выход — сдаться ей и стать, как те жалкие душонки внутри. Поклонитесь ей и скажите, какая она великая и в каком вы восторге от ее киностудии. Три раза в день ходите на ее фильмы и будьте благодарны, что остались в живых. Я просто не знаю, что для вас лучше — умереть стоя или жить на коленях.
— Лично я, — тихо проговорил Пак, — предпочел бы умереть. Но это не тема для обсуждения. Я весьма ценю вашу оценку данной гипотетической ситуации. Быть может, теперь вы перейдете к тому, что нам делать сегодня?
«Надо же, как лишняя звездочка придает человеку смелости», — подумала Сирокко. Затем она подалась вперед и приняла предельно серьезный вид. Чувствовала она себя картежницей, намеренной объявить игру.
— Слышали вы когда-нибудь про корриду?

Эпизод восемнадцатый

Крис спустился со стены. Там он простоял несколько оборотов, чуть к западу от ворот «Юниверсал», издалека наблюдая за армией Сирокко.
Поначалу зрелище производило впечатление. Казалось, там куча народу. В бинокль он ясно различал размеры и вид фургонов, тип униформы на солдатах и деловитую уверенность их движений.
Но чем дольше Крис смотрел, тем больше сомневался. Тогда он по мере сил попытался прикинуть, сколько там народу. Он раз за разом это проделывал, но даже самая большая цифра оказалась меньше той, на которую он надеялся. Титанид тоже было мало. Нельзя сказать, что Крис ничего не предпринимал. Пока тревожные слухи о приближающейся армии распространялись по киностудиям, он взялся прикидывать общую силу Преисподней. Делать это Крис старался незаметно хотя полагал, что Гее все равно. Она никогда не пыталась что-то скрывать ни от него, ни от кого-то еще в Преисподней. По сути, богиня часто хвасталась, что у нее менее ста тысяч бойцов.
Так оно и есть, решил Крис. И в то же время — не так. За стеной действительно собралось примерно столько народу, и вся эта публика намеревалась воевать. Однако он предполагал, что армия Сирокко знает, как сражаться. А все, казалось Крису, чему выучились солдаты Геи, — это как дожидаться, пока расставят камеры, как корчить в бою яростные гримасы, орать благим матом и принимать позы, демонстрирующие несгибаемую целеустремленность.
Но кое-что ему все-таки хотелось передать Сирокко. Грош цена разведчику, если он не может извлечь никаких ценных сведений на вражеской территории. При мысли об этом захотелось кружечку пива…
Крис бешено замотал головой. Он уже решил не пить ни капли, пока не кончится бой. Ему надо быть наготове, если представится шанс… хотя Крис не знал, как он поймет, что шанс представился. Он блуждал в потемках. И от этого ужасно хотелось выпить…
Проклятье.
По стене шагала Гея. Она ходила повсюду, проверяя позиции своего войска, перемещая подразделения взад и вперед, изматывая их еще до начала боя.
— Эй, Крис! — крикнула она. Крис повернулся и посмотрел на нее. Гея ткнула пальцем на север — в сторону армии Сирокко. — Ну, как тебе? Красотища, правда?
— Готовь задницу, Гея, — отозвался Крис. — Скоро тебя высекут.
Богиня разразилась громовым хохотом, затем переступила через шар ворот «Юниверсал» и продолжила обход. В последнее время Крис все чаще оказывался в роли придворного шута, способного на отважную реплику, допустимую лишь для комической фигуры. Самому Крису они даже забавными не казались.
Проклятье, неужели никак не передать Сирокко хоть словечко?
Ей следовало бы знать, что у Геи есть пушки.
Хотя, быть может, она и так знает, и Крис зря беспокоится. Да и пушки не ахти какие. Крис присутствовал на испытаниях — наблюдал с безопасного расстояния, как от взрыва одной из ранних модификаций полегло шестнадцать человек.
Радиус обстрела этих пушек был маловат, а точность так и вовсе никакая. Однако железные мастера недавно изобрели новые разрывные ядра. Взрываясь, они осыпали довольно обширную площадь тысячами гвоздей. Если Сирокко решится на штурм, у нее могут возникнуть проблемы.
Были у защитников Преисподней и котлы с кипящим маслом, но Крис прикидывал, что уж это для Сирокко не будет неожиданностью. Еще он знал, что у Геи есть лучники…
Скверных известий набиралось немало. Так, у Геи были ружья. Правда, не так много, и к тому же это были примитивные кремневые ружья, на перезарядку которых требовалась целая вечность. Взрывались же они еще чаще, чем пушки. Люди, которым они достались, просто боялись из них стрелять.
Крис задумался, что хуже: носить оружие, которое может враз оторвать тебе руки… или идти в бой с добрым поленом.
Недавно пришлось пережить очень скверный момент, когда он увидел отделение солдат в новехоньких легких бронежилетах, вооруженных лазерными ружьями. За плечами у солдат висели ранцы с аккумуляторами. Одна рота таких солдат, могла бы запросто истребить целый римский легион.
Но затем он встретил одного из таких солдат в буфете. На расстоянии трех метров обман сразу бросался в глаза. Лазерные ружья были всего лишь из дерева и стекла. Ранцы оказались пустой скорлупой. А броня жилетов — какой-то разновидностью пластмассы.
Крис пустился назад, к Таре. По пути постоянно приходилось отходить в сторону, пропуская бегущие рысцой группы солдат.
Попадались и кавалеристы, восседавшие на конях, которых Гея использовала в своих вестернах. Сабли у кавалеристов были настоящие, а вот револьверы — деревянные. И еще Крис случайно узнал, что, по нужной команде, все эти кони падут на землю, притворяясь подстреленными, как их тому выдрессировали. Ну разве не славно было бы передать эту команду Сирокко?
Потом мимо промаршировал римский легион. Просто красотища! Латунные щиты и нагрудники да еще какие-то багряные юбки. За легионом гусиным шагом проследовал полк нацистских штурмовиков, а за ними — волочащая ноги компания штурмовиков из сериала «Звездные войны». Прежде чем Крис добрался до Тары, он успел повидать гурков из «Гунга Дин», пехотинцев из «На Западном фронте без перемен», солдат армии южан из «Унесенных ветром», гуннов, монголов, буров, «северян», «красные мундиры», апачей, зулусов и троянцев.
Да, подумал Крис, что там ни говори, а костюмеры в Преисподней работают потрясающе.
Поднявшись по широкой лестнице плантаторского дома, он нашел Адама в одной из громадных комнат. Мальчик сидел на мраморном полу и играл в железную дорогу. Чудо что за дорога — серебряная, украшенная такими алмазами, которые Адам не смог бы проглотить, если бы даже их выковырял, а он вечно все выковыривал, хотя глотать то, что явно не было едой, уже не пытался. Прицепив вагоны к локомотиву, Адам устремлялся вперед на коленях и тащил за собой поезд. Задние вагоны отцеплялись и переворачивались, но мальчику все было нипочем — он несся дальше и пыхтел: «чух-чух, чух-чух, чух-чух!»
Увидев Криса, Адам радостно швырнул бесценный локомотив в стену, варварски сминая мягкий металл (все непременно починят, когда Дитя уснет, не сомневался Крис).
— Папа, хочу полетать! — заорал мальчик.
Крис подошел к нему, поднял и понес по воздуху будто аэроплан. Адам прыснул, захихикал и остановиться никак не мог. Тогда Крис посадил его на закорки и вынес на балкон второго этажа. Они вместе стали смотреть на север.
Гея все еще шагала по стене. Она уже побывала у ворот «Голдвин» и теперь возвращалась к воротам «Юниверсал», которые находились ближе всего к расположению войск Сирокко. «Юниверсал» были у Адама одними из трех любимых. Ему нравились Микки Маус на верху ворот «Дисней», большой каменный лев на верху «МГМ» и вращающийся шар на верху «Юниверсал» — именно в таком порядке. Адам ткнул пальцем.
— Вон Гея! — проорал он. Замечая издалека ее громаду, Адам неизменно преисполнялся радости и гордости. — Папа, хочу вниз, — потребовал он, и Крис поставил его на ноги.
Адам поспешил к телескопу. В Таре была добрая сотня превосходных телескопов, причем как раз для такой цели. Как и со всеми своими игрушками, Адам варварски с ними обращался. Но всякий раз, как он просыпался, разбитые линзы были заменены, сальные отпечатки пальцев стерты, латунные цилиндры сверкали.
Теперь Адам уже лихо управлялся с телескопами. Покрутив трубкой туда-сюда, он быстро засек Гею. Крис подошел к другому прибору, чтобы видеть то же, что и Адам.
Гея выкрикивала приказы солдатам внутри Преисподней, тыкая пальцем в разные стороны. Потом она повернулась наружу, упершись кулаками в бедра. Взглянув на Адама, Крис заметил, что мальчик слегка перевел телескоп и теперь рассматривает роскошные луга Гипериона, где, будто муравьи, роились солдаты Сирокко. Адам указал пальцем:
— Что это, папа?
— Это, сынок мой смышленый, Сирокко Джонс и ее армия.
Адам, явно заинтересованный, снова уставился в телескоп. Наверно, он подумал, что сможет разглядеть саму Джонс. В последнее время он множество раз ее видел — в таких фильмах, как «Пожиратели мозгов», «Сирокко Джонс и Дракула» и «Тварь из Черной лагуны». Немногие из этих фильмов представляли собой подлинный земной продукт, где Сирокко порой просто замещала монстра, а порой добавочные сцены показывали превращение довольно зловещей Капитана Джонс в какое-нибудь ходячее бедствие, пожирающее Токио. Большинство фильмов, однако, было местным продуктом, с маркой «Сделано в Преисподней», где все права на постановку принадлежали «Гее, Великой и Могучей». Для некоторых сцен у Геи имелся вполне убедительный дублер Сирокко, а со всем остальным справлялись компьютеры. Качество выходило так себе, зато бюджеты были щедрые. Из болтовни в буфетах Крис знал, что бесконечные потрошения, расчленения, обезглавливания и выбрасывания из окон во всех этих приключенческих монструадах вовсе не спецэффекты и никакого отношения к каскадерам не имеют. Часто, добиваясь желаемого эффекта, Гея предпочитала похоронить статистов.
Сложно было сказать, как эти фильмы действовали на Адама. В основном там господствовало откровенное морализаторство, когда злодейку, которую играла Сирокко, в самом конце, к восторгу зрителей, убивали. С другой стороны, Крис помнил, что и Дракула, и Франкенштейн — древние кинематографические злодеи — всегда воспринимались детьми с определенной долей восхищения. Реакция Адама казалась схожей. Стоило Сирокко появиться на телеэкране, как его возбуждение резко возрастало.
Возможно, это было частью плана Геи. Возможно, она хотела, чтобы Адам солидаризировался с плохим малым, даже если это Сирокко.
С другой стороны, была ведь и эта переработанная на компьютере версия «Кинг-Конга».
Сам Крис ни одного из этих древних фильмов никогда не видел, но давным-давно Сирокко рассказала ему примерный сюжет «Кинг-Конга» когда он подумывал отправиться в Северную Фебу и предпринять героическое убийство Геиного порождения.
Версия Преисподней сильно отличалась от оригинала. Гея снималась в роли Конга, а Сирокко — в роли Карла Денхэма. Фэй Рей в фильме почти что и не было. Конг-Гея никогда никоим образом ей не угрожала; все, чем она занималась, — это уберегала ни в чем неповинных очевидцев от буйных попыток Денхэма убить Конга. В самом конце, загнанная на крышу небоскреба, страшно израненная небольшими бипланчиками, Гея погибает. Крис помнил классическую финальную фразу: «Красота убила этого зверя». А в версии ТВ Преисподней Сирокко говорила: «Теперь весь мир в моих руках».
Невозможно было думать о Конге без вызывающего тошноту взгляда на шоссе Двадцати Четырех Каратов. Невдалеке от того места, где оно упиралось в ворота Тары, находился большой черный шар с оттопыренными ушами. Это была голова Конга. Всякий раз, как Крис проходил мимо головы, скорбные глаза следовали за ним.
— Что будет дальше, папа?
Крису пришлось вернуться в настоящее. Адам задал свой любимый вопрос. Всякий раз при просмотре кинофильма, когда нарастало напряжение, Адам в страхе и нетерпении поворачивался к Крису и спрашивал, что будет дальше.
«Что же дальше?»
«Эх, нам бы самих себя спросить», — подумал Крис.
— Думаю, будет война, Адам.
— Ух ты! Война! — И Адам снова прильнул к телескопу.

Эпизод девятнадцатый

Атака на Преисподнюю началась через два декаоборота после того, как был разбит последний лагерь. Началась она с исполнения титанидским оркестром медных духовых армии Беллинзоны «Колокола Свободы», сочинения Джона Филипа Соузы.
Гея, стоя на каменной стене, наблюдала за сбором оркестра. Посмотрела, как блистают в прекрасном свете Гипериона отполированные инструменты, прослушала два такта вступительной фразы. Потом вдруг подпрыгнула от восторга.
— Да это же просто… Монти Пайтон! — завопила она.
И замерла в изумлении. Невесть как Сирокко то ли научила, то ли убедила, то ли заставила титанид маршировать. Титаниды всегда обожали маршевую музыку, но ни малейшего таланта маршировать в ногу не имели. Обычно они подпрыгивали как попало, поддерживая при этом неизменный ритм марша, словно отмеренный незримым метрономом. Теперь же они построились и четко пошли в ногу, исполняя марш так, как это умеют только титаниды. Зрелище было потрясающее. «Колокол Свободы», один из ранних маршей Соузы, некогда выбрали в качестве ведущей темы для одного из мюзиклов, и он был прекрасно знаком Гее по многим фильмам и телепередачам.
Вскоре Гея окончательно втянулась. Она принялась маршировать взад и вперед по каменной стене и выкрикивала проклятия стоящим внизу войскам до тех пор, пока те устало не выстроились и не взялись маршировать взад и вперед заодно с ней.
Оставаясь на разумном расстоянии от рва, что окружал стены, титаниды начали маршировать вокруг Преисподней против часовой стрелки, направляясь к воротам «Юнайтед Артисте». Они закончили «Колокол Свободы» и сразу же, не делая паузы, начали «Полковник Богги». Гея ненадолго помрачнела, припомнив недавнюю скверную сцену с фильмом, но быстро приободрилась, особенно когда половина титанид отложила свои инструменты и стала насвистывать припев.
Затем последовали «Семьдесят шесть тромбонов». Многие из исполненных в дальнейшем номеров, судя по всему, так или иначе увязывались с кино.
Гея оглянулась на север, откуда приближалась единственная затянутая в черное фигура — в добрых пятидесяти метрах впереди еще одного отряда из трехсот титанид. Позади, в безупречном боевом построении, шли легионы. Только командиры, во главе каждой группы солдат, носили бронзовые доспехи, что, подумала Гея, со стороны Сирокко довольно дешево. Зато вся та бронза была отполирована до блеска, и Гее пришлось признать, что обычные пехотинцы выглядели бодрыми и отдохнувшими, умелыми и целеустремленными.
С северо-запада приближался дирижабль. Даже за двадцать километров нетрудно было различить, что это Свистолет.
Наземная группа продолжала идти вперед, а пузырь пододвигался все ближе, пока не остановился километрах в трех от Преисподней. Он медленно развернулся боком к Гее.
Тут рядом с Сирокко показались какие-то люди. На солдат они похожи не были. Свистолет замерцал, и вскоре на нем высветилось лицо Сирокко. Гея сочла это удачным фокусом. Она не знала, что пузыри на такое способны.
— Гея, — загудел откуда-то со стороны дирижабля голос Сирокко.
— Я слышу тебя, Демон, — крикнула в ответ Гея. Для того чтобы усилить ее голос, никаких технических трюков не потребовалось. Голос богини слышали аж в Титанополе.
— Гея, я здесь во главе могучего войска, призванного свергнуть твой зловредный режим. Но мы не хотим с тобой сражаться. И предлагаем тебе сдаться с миром. Тебе не причинят вреда. Избавь себя от унижения полного и окончательного разгрома. Опусти мосты к Преисподней. Мы все равно победим.
На краткое мгновение Гея задумалась, что станет делать эта безмозглая сука, если она вдруг и впрямь сдастся. Интересно, есть у Сирокко пара подходящих по размеру наручников? Но мысль быстро развеялась. Этот бой следовало довести до конца.
— Ясное дело, вы не хотите сражаться, — принялась насмехаться она. — Потому что все вы, до последнего солдата, будете убиты. Мое войско пройдет маршем до Беллинзоны и подавит тех немногих, кто останется тебе верен. Сдавайся, Сирокко.
Такой ответ Сирокко явно не удивил. Наступила долгая тишина, а затем последовала стремительная серия взрывов. Люди подняли таза и увидели Военно-воздушные силы Беллинзоны — все двенадцать действующих самолетов, выходящих из пике. Ничего, кроме сверхзвуковых хлопков, они на Преисподнюю, однако, не сбросили.
Самолеты шли с востока на запад. Вот они пошли вверх, выполнили весьма элегантный маневр, после чего устремились по прямой, только что не соприкасаясь кончиками крыльев. Набирая скорость, они начали выпускать прерывистые точки дыма. Когда они пролетали над Преисподней, снова послышались хлопки. А точки стали образовывать слова.
— Люди Преисподней, — ревел массивный образ Сирокко на боку Свистолета… а самолеты писали в небе слова — ЛЮДИ ПРЕИСПОДНЕЙ.
Челюсть Геи отвисла. Следовало отдать должное, все выходило весьма эффектно. Самолеты снова взмыли вверх и быстро заняли позиции для очередного захода.
— Сбросьте цепи рабства, — прогудела Сирокко. СБРОСЬТЕ ЦЕПИ РАБСТВА. Затем вверх, разворот — и снова по прямой…
Все, очевидно, проделывалось с помощью компьютеров. На сверхзвуковых скоростях человеческие рефлексы просто не могли так работать — не могли так идеально расставлять все эти точки дыма. Все, что требовалось от пилотов, это держаться прямой линии. Как только строчка оказывалась написана, высотные завихрения, вызванные прохождением самолетов, стирали слова, оставляя место для следующей.
— Свергните кабалу Геи… опустите подъемные мосты… бегите на холмы… вы будете под защитой…
«Хватит, довольно», — решила Гея. И отдала приказы для своего представления. В считанные мгновения все небо заполнилось рвущимися фейерверками. Это помогло отвлечь умы людей от небесной писанины. Гея позаботилась, чтобы побольше пиротехники полетело в сторону громадного дирижабля. Надежды добраться до него, конечно, не было, но немного понервировать его тоже не мешало.
«Со Свистолетом что-то странное происходит», — подумала Гея. Ей уже приходили донесения о его действиях над Беллинзоной. Но слышать и видеть — разные вещи. Обычно осторожный пузырь не стал бы находиться в одном и том же воздушном пространстве с опасными огнедышащими самолетиками. И одной хорошей ракеты, выпущенной в том направлении, должно было хватить, чтобы он принялся удирать в Рею с такой скоростью, какую только могли позволить его массивные хвостовые плавники. А уж тем более — тех воздушных разрывов, которые устроила в небе Гея. Однако Свистолету, казалось, все нипочем.
Довольно скоро и фейерверки, и письмо по небу закончились. И то и другое имело символическое значение, предположила Гея. Сирокко в этом отношении заметно продвинулась. Гея задумалась, не окажется ли она так же хороша и в бою.
Но тут земля начала уходить у нее из-под ног.
Только один из трех генералов понял, что имела в виду Сирокко, говоря про корриду.
Сирокко подумала, что она сейчас, наверное, последняя из людей, кто видел настоящую корриду. Мама сводила ее туда еще юной девочкой незадолго до того, как их изгнали из Испании, последней страны, которая их впустила.
Мама Сирокко считала, что не следует закрывать ребенку глаза на грубость и уродство окружающего мира. Она не одобряла корриды, которая несколькими десятилетиями раньше стала, с подачи движения «Спасем китов», проблемой политической, но считала, что это станет интересным воспитательным опытом. Сирокко была дитя войны, дитя изнасилования, а ее мама, жесткая, полагающаяся только на себя женщина, после срока, проведенного в арабском исправительно-трудовом лагере, обзавелась некоторыми странностями.
Коррида стала для Сирокко одним из самых ярких воспоминаний детства.
Немногие представления могут похвастаться такой красочностью. Наряд матадора россыпью искр так просто не назовут.
Сирокко завороженно наблюдала, как конники подъезжают к могучему быку и всаживают ему в спину свои копья. До сих пор она помнила, как по бокам быка стекала ярко-алая кровь. К тому времени, когда на арену вышел матадор, бык уже представлял собой жалкое зрелище: ошеломленный, сбитый с толку и озверевший настолько, что готов был бросаться на все, что движется.
И тут к нему подступил матадоришка. Нагло выставляя напоказ весь свой мужской шовинизм, он играл с животным, раз за разом дурача его своей мулетой. Матадор поворачивался спиной к быку, пока тот стоял, одуревший от боли и неспособный понять, почему вдруг весь мир обратился против него, да еще в такой садистской манере. Сирокко хотелось как-то отделиться от толпы. Она ненавидела толпу. Ей до смерти хотелось увидеть, как бык порвет этого матадора.
Но все вышло иначе. Победил плохой малый. Гнусный убийца повернулся лицом к полумертвому быку и всадил нож ему в сердце. Потом он под оглушительные аплодисменты гордо зашагал прочь. Будь у Сирокко в тот момент ружье с оптическим прицелом и умей она с ним обращаться, этот подонок стал бы мертвым. А так ее просто вырвало.
Теперь же она сама собралась выступить в роли матадора.
Впрочем, прежде чем погрузиться в бездну самоненавистничества, ей следовало уяснить для себя две вещи. Во-первых, Гея никак не была тупым быком. Не беспомощна, не невинна и отнюдь не глупа.
А во-вторых, Сирокко выходила на бой не забавы ради. И при любом разумном подсчете все преимущества оказывались у Геи.
Человеку, ничего не сведущему в корриде, на первый взгляд тоже могло показаться, что все преимущества у быка. Но стоило только все проанализировать, пронаблюдать за приготовлениями и сопоставить разум быка и разум матадора, как сразу становилось ясно, что только самый безмозглый матадор подвергает себя какой-то реальной опасности. Он немного забавлялся с усталым животным, убивал его… и дурачил всех, кому казалось, что на арене происходит нечто славное и отважное, а не подлое и трусливое.
Принцип, однако, остался тот же. Сирокко намеревалась сбить Гею с толку и все время держать ее в этом состоянии: одуревшей от боли, постоянно следящей за ярко-красной мулетой, не понимающей, почему от ее рогов никакого толку… и вонзить нож, когда Гея окажется истощена.
Итак, первая часть представления закончилась. Слова в небе, громкая музыка. Гея еще и сама помогла с фейерверками.
— Помни, — в последнее их свидание сказала Габи. — Во многих отношениях Гея умственно регрессировала примерно до пятилетнего возраста. Она обожает зрелищность. Именно это больше всего привлекает ее в кинофильмах. Здесь, помоги нам Боже, кроется главная причина войны. Устрой ей роскошную постановочную баталию, Рокки, а уж я позабочусь об остальном. Но ни на миг не забывай, что детоподобна лишь некоторая ее часть. Она будет готова к фокусам. Правда, она не знает, что откуда последует. И не подозревает, насколько мы обо всем осведомлены. Всякий раз, как ты на нее пойдешь, все должно выглядеть натурально.
Держа эту информацию в голове, Сирокко велела съемочной группе убраться с дороги, выступила чуть вперед, сложила руки на груди и призвала Нацу.
Земля под Геей выгнулась. Балансируя руками, она отшатнулась на несколько метров, затем повернулась и с изумлением стала наблюдать, как взрывается шоссе Двадцати Четырех Каратов.
Взрыв, впрочем, вышел какой-то волнистый — его путь проходил от места на полдороге к Таре до того места, где стояла сама Гея. Твердые золотые кирпичи и комья почвы полетели во все стороны, а потом какая-то гигантская петля обвила ее лодыжку.
Поваленная на землю, Гея тупо уставилась на голову Нацы — жемчужно-белую, чешуйчатую, поднявшуюся в небо метров на триста.
«Монти Анаконда», — подумала она и покатилась прочь.
Крис и Адам наблюдали с балкона Тары. — Кинг-Конг! — заверещал Адам. Крис тревожно на него взглянул. Мальчик, похоже, был в восторге.
Змея быстро обвила Гею своими массивными кольцами. А Гея так мощно и стремительно катилась, что начисто снесла три киносъемочных павильона, прежде чем сумела встать на ноги. Вдобавок прикончила сотни три статистов. Те, кто видел, как она встает, не могли поверить своим глазам. Из-под мощных колец виднелась только ступня и часть другой ноги.
Затем высвободилась рука.
Стало слышно, как трещат кости. Всем было ясно, что кости трещат не у змеи. Высоко подняв голову, Наца бесстрастно смотрела на свою жертву. Давненько не попадалась ей добыча столь роскошная. Геффалумпы уже надоели. Даже не убегают.
Высвободилась другая рука. Обе руки принялись шарить, нащупали петлю и потянули.
Змеи не имеют выражения лиц. Почти все, что они делают, — это разевают пасть, моргают и высовывают язык. Наца принялась бить хвостом.
Гея, по-прежнему ослепленная, доковыляла до стены. Стукнувшись об нее, она, похоже, решила, что это удачная мысль. И отошла, чтобы стукнуться снова. Верхние три метра стены обрушились. Гея еще раз в нее врезалась.
Некоторые кольца Нацы обмякли. Стала заметна Геина макушка. По-прежнему слышался громкий хруст. Кости Геи трещали, как бамбук. Более гибкие кости Нацы трещали, словно толстые жердины.
Гея принялась выискивать голову змеи. Наца подскочила, закачалась и еще сильнее сжала кольца.
Затем Гея оказалась на верху стены. И принялась отдирать от себя змею — по десять метров за один рывок. Те куски, которые она отрывала, уже не двигались.
Наца раскрыла пасть. Больше ей ничего не оставалось.
Гея упала навзничь. Сбитый со своего вращающегося стола, шар ворот «Юниверсал» откатился к дальней стороне стены. Гея опять сумела подняться… и наконец нашарила голову змеи. Она раскрыла ей пасть — раскрывала все шире и шире.
Голова Нацы треснула. Гея принялась барабанить ею об стену, поката не превратилась в бесформенную массу. Совсем обалдев и едва переводя дух, Гея стояла, держа в руках голову мертвой змеи. Затем она швырнула и голову, и еще сотню метров колец через стену — в ров. Акулы мгновенно впали в бешенство и принялись рвать мясо.
Гея была… искорежена. Все ее суставы были вывернуты. Голова походила на раздавленную дыню, позвоночник изгибался почище любой швейцарской горной дороги.
Потом Гея начала корчиться. Выбросила одну руку вверх, и что-то с хрустом встало на место. Дернула бедрами — раздался еще более громкий треск. Поднеся ладони к лицу, богиня вправила там все кости. Так, шаг за шагом, она восстанавливалась. А когда Гея снова стала целой и невредимой, то в гневе обратила взгляд на Сирокко, которая все это время бесстрастно наблюдала за происходящим.
— Это был подлый трюк! Слышишь, ты, сука? — завопила Гея. Затем она повернулась, спрыгнула внутрь Преисподней и крикнула стражу у ворот.
— Отвори-ка дверцу! И мост опусти. Сейчас она у меня попляшет.
Один из ее военных советников попытался что-то сказать. Это стоило ему такого пинка, что его жалкие останки отлетели миль на десять, на территорию «Уорнер».
Едва мост начал опускаться, как Гея поставила на него ногу. Под ее массой барабан завертелся с такой скоростью, что канат задымился и вспыхнул. Затем Гея протопала вперед и оказалась на подъезде к воротам «Юниверсал».
Она вышла из магического круга.

Эпизод двадцатый

Крис протянул руку к холодильнику. Гея с неизменной щедростью обеспечивала его — пара ящиков холодного пива всегда была под рукой. Крис достал и откупорил бутылку. Поначалу поединок Геи со змеей приводил в ужас. Но чем дальше, тем больше происходящее становилось похоже на сотни фильмов про монстров, которые Крис просмотрел за последний год. Исход был предопределен. Все понимали, что богиня намерена убить змею. Так она и сделала.
Адам по-прежнему сидел на полу балкона и обалдело таращился через столбики ограды. Такого фильма он еще никогда не видел. Время от времени он вскакивал и для лучшего обзора подбегал к телескопу.
Крис никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным. Но приказы Сирокко были предельно точны. Он должен оставаться на месте, пока она за ними не придет. Что ж, вон она там — лишь темное пятнышко во главе немыслимой армии. Быть может, ему следовало выбраться к воротам «Юниверсал» и проскользнуть мимо Геи, пока она билась со змеей? Особого смысла не было, да и побуждения к этому Крис не чувствовал.
«Кто-нибудь за тобой придет», — сказала тогда Сирокко.
Хорошо бы этот кто-нибудь добрался сюда поскорее.
Тут-то Габи и хлопнула его по плечу.
Крис выронил бутылку пива, которая мигом разлетелась по мраморной террасе. Увидев битое стекло, Адам рассмеялся. Совсем как в «Трех простофилях».
— Крис, ты трезв? — спросила Габи, и глаза ее сузились.
— Вполне.
— Тогда слушай, что ты должен сделать.
Она сказала. На это ушло совсем немного времени. Не очень сложно, но довольно страшно. «Целый год я тут торчал, — подумал Крис. — Целый год ни черта не делал — только болтал с ребенком. А теперь я должен сделаться супергероем».
Тут он понял, что сейчас захнычет, и торопливо кивнул.
Габи испарилась.
Крис поспешил к Адаму, взял его на руки и как мог радостнее улыбнулся.
— Пойдем прогуляемся, — сказал он.
— Не хочу. Хочу дальше смотреть, как Гея дерется.
— Потом посмотришь. Прогулка будет еще интересней.
Адам явно сомневался, но ничего не сказал, когда Крис поспешил вниз по лестнице мимо спящих тел Ампулы, Русалки и всех остальных домашних слуг. Выскочив в заднюю дверь, он устремился в лес жил.
В середине прохода Гея помедлила. Что-то шло не так.
Разум ее был раздроблен, но Гея уже привыкла и знала, как с этим справляться. Все больший ее процент концентрировался в этом теле. Борясь со змеей, она уже почти ни о чем другом думать была неспособна. То же самое — когда она сосредоточивалась на самоисцелении.
Но теперь происходило что-то еще. Сейчас она разберется. Громадный лоб задумчиво нахмурился.
И тут послышались крики. В то же самое время другая группа титанид, организованная в оркестр горнов и барабанов, принялась исполнять исключительно громкий номер и замаршировала к востоку. Таким образом, Сирокко осталась одна, почти в километре перед своей армией.
Так-так, прикинем. Первая группа титанид теперь, должно быть, почти у ворот «Дисней». Эта новая направляется к «Голдвину». Не рассредоточивает ли Сирокко свои силы, готовясь к атаке?
Послышалось двенадцать хлопков. Гея подняла взгляд и увидела, как с запада на восток снова летят крошечные самолетики. Этот фактор тоже следует учесть. Самолеты миновали Свистолет… а тот вдруг почему-то показался Гее короче. К тому же пузырь пускал не то дым, не то пар…
Тут Гея сообразила. Свистолет казался короче, потому что он направлялся к ней. И прямо у нее на глазах он еще больше спрямил курс, направляясь чуть ли не вертикально вниз. Затем с его хвоста полились тонны балластной воды, и дирижабль стал подниматься все выше, пока не превратился в массивный круг на фоне желтого неба. Тогда он снова пошел вниз.
«Пар» на поверку оказался вылетающими из верхних вентиляционных отверстий херувимами, а также мириадами существ, многие из которых были не крупнее мыши, что выпрыгивали с боков, опускаясь на концах крошечных парашютиков. Эвакуация шла полным ходом. Зрелище было устрашающее, особенно в сопровождении жуткого звука: надсадного, скорбного воя, от которого у Геи отвисла челюсть.
То был предсмертный вопль дирижабля.
Лютер стоял в одиночестве на верху стены — неподалеку от своей часовни у ворот «Голдвин». Все выходило так, будто он остался в стороне от событий.
Лютер знал, что жить ему осталось недолго. Он безропотно терпел пытки, оказавшись в лапах Коллегии кардиналов папы Джоанны, долгое время после триумфа Кали не удостаивался внимания Геи. Лютер оказался вне круга приближенных — и это было больнее всего. Ибо все, чего ему хотелось, — это служить Гее.
Он наблюдал за битвой со змеей. Гея победила, а он не почувствовал ни радости, ни боли.
Затем он увидел, как свой заход делает дирижабль…
И в этот самый момент, прежде чем богиня взглянула в небо, какая-то малая часть его разума, по-прежнему настроенная на мысли Геи, уловила ее сомнения.
Лютер пал на колени. Он терзал свою плоть и молился.
Разум Лютера был похож на грузовик с квадратными колесами. Двигался, но понемногу и с неимоверными усилиями. Лютер напрягался, подымая свой разум на угол, и наконец тот с глухим стуком переваливался на новую мысль. Тогда Лютер снова напрягался.
«Где Дитя?» — подумал он.
Еще напрячься, поднять, и… бумм.
«Вся армия дьявола здесь, на севере». Бумм.
«Что, если все это отвлекающий удар?» Бумм. «Что, если настоящая атака последует откуда-то еще?».
Тут в самое ухо Лютеру зашептал чей-то голос. Так похоже на жену… но у него нет никакой жены. Это Гея… конечно же, это Гея.
— Ворота «Фокс» на юге, — произнес голос.
— Ворота «Фокс», ворота «Фокс», — забормотал Лютер. Рот его уже давно превратился в такую руину, что оттуда доносилось только «хохоха хох, хохоха хох».
На станции «Голдвин» ждал поезд. Лютер забрался туда, на узкий монорельс, что бежал по верху стены.
Так, вначале должен быть паровоз. Забравшись в кабину машиниста, Лютер до упора вытянул на себя большой железный рычаг. Поезд двинулся, быстро набирая скорость.
Крис несся по лесу жил. Адаму это, похоже, нравилось.
— Быстрее, папа, быстрее! — кричал он.
Тьма была бы хоть глаз выколи, не плыви где-то впереди загадочный голубой огонек. Крису ничего не оставалось, как надеяться, что огонек указывает путь, ибо без него, даже с фонариком, он бы мгновенно заблудился.
— Догони его, папа!
«Надеюсь, не догоню, — подумал Крис. — Если я его догоню, что мне с ним дальше делать? Надеюсь, он так и будет плыть метрах в пятидесяти впереди. И еще надеюсь, что ни обо что тут не споткнусь…».
Где-то далеко-далеко послышался долгий рокочущий взрыв.
Крис задумался, что бы это могло быть.
Кельвин занял сиденье бомбардира — как раз под самым кончиком гигантского корпуса Свистолета. С головы до ног окутанный роскошными тканями, он все равно дрожал. Не по себе ему было. Кельвин никак не мог избавиться от озноба. Все, что он ел, сразу просилось назад. И почти непрерывно болела голова.
Кельвин не знал, что у него за болезнь. Диагноз, наверное, можно было поставить, а вот в своей излечимости он сильно сомневался. В чем он не сомневался — так это в том, что пришло время паковать барахлишко.
Ста двадцати шести лет Кельвину хватило с избытком. Старый и больной, он уже повидал за свою жизнь миллион с лишним оборотов Великого Колеса, и этого было достаточно.
— Почему бы тебе просто меня не выкинуть? — спросил Кельвин у Свистолета. — До могилы я и пешком дойду. А ты как пить дать еще два-три столетия проживешь.
В ответ он услышал нежный свист. Кельвин не воспринимал его в словесной форме. Там говорилось о связи, сущность которой он не смог, бы объяснить ни одному человеку. Они со Свистолетом вместе росли и делили при этом нечто, о чем невозможно было рассказать ни другому дирижаблю, ни другому человеку. Вместе они были готовы и умереть.
— Ну, предложить-то я должен был, — ухмыльнулся Кельвин. Затем он откинулся на спинку сиденья, достал сигару и зажигалку, которые ему оставила Габи, и снова ухмыльнулся. На сей раз он даже прыснул со смеху. — Надо же, запомнила, — сказал он. Когда-то Кельвин курил сигары, но так давно, что почти об этом забыл.
Свежая сигара, ароматная. С удовольствием ее понюхав, Кельвин откусил кончик и щелкнул зажигалкой. Закурил, сделал затяжку. Восхитительно.
Потом он еще раз щелкнул зажигалкой и поднес ее к ткани на своем правом боку. Позади послышался глубокий свист — открывались клапана, и водород, смешиваясь с воздухом, летел прямо к Кельвину.
Взрыва он уже не услышал.

Эпизод двадцать первый

Все дирижабли гибнут в огне. Такова их участь. Ничто другое убить их не может. Сирокко смотрела, как Свистолет опускается к Гее, которая стояла, будто парализованная, на широком деревянном мосту.
«Это по доброй воле, — напомнила она себе. — Они сами так решили».
Почему-то не помогло.
— Все на землю! — крикнула Сирокко через плечо. — Закройтесь щитами! — Повернувшись обратно, она увидела, что нос Свистолета находится уже в какой-то сотне метров от Геи и продолжает опускаться.
Тут Сирокко заинтересовало, побежит Гея или нет. Та не побежала. Богиня твердо стояла на месте и, пока колоссальный пузырь опускался к ней, заносила кулак. Удар вышел бы на славу, но кулак угодил уже в огненный шар.
Пламя вспыхнуло на носу Свистолета и облизало его бока быстрее, чем мог уследить глаз. Грохот стоял невообразимый. Огненный цветок пятнадцати километров в вышину бешено ревел в небе, а тело дирижабля, комкаясь, стало опускаться на то самое место, где прежде стояла Гея. Казалось, оно на миг помедлило, до сих пор распираемое еще не сгоревшими внутренними газами, но затем величественное падение продолжилось. Падал мертвый пузырь целую вечность.
То, что дирижабль легче воздуха, не означает, что он не тяжел. Просто он весит меньше вытесняемого им воздуха. Объем одних газовых оболочек Свистолета составлял полмиллиарда кубических футов; такой объем воздуха при давлении двух атмосфер имеет чудовищную массу.
Первая половина Свистолета в том месте, где находилась Гея, теперь сильно напоминала гармошку. А все остальное, уже не сдерживаемое водородом, кувыркалось как попало. Горящая оболочка упала на киностудию «Юниверсал» и часть западной стены. Все, кроме камня, полыхнуло огнем.
Вначале, когда казалось, что огненная слива подпирает собой небо, жар был просто невыносимым. Но Сирокко не двинулась с места, лишь подняла руку, прикрывая лицо. Она слышала, как шипят, сгорая, кончики ее волос. Одежда как будто слегка дымилась. Щиты залегшей в километре оттуда армии так раскалились, что к металлической их части было не прикоснуться.
Однако громадный погребальный костер из водорода очень скоро погас, но киностудия «Юниверсал» пылала вовсю.
Чудовищная груда похожей на сухой брезент шкуры, что прежде была Свистолетом, еще некоторое время горела. И все смотрели на нее. Еще бы — под ней находилась Гея. Скорее всего она упала в ров. Глубину рва не знал никто.
Когда прошло десять минут, а никакого движения не последовало, армия подняла крик. Сирокко оглянулась. Солдаты швыряли в воздух все, что попадалось под руку. Они отважились поверить, что Гея мертва. Затем, заметив, что Сирокко все так же не двигается с места, они постепенно затихли.
Снова повернувшись лицом к Преисподней, Сирокко стала смотреть на костер.
Двести панафлексов, более тысячи аррифлексов и несчетное количество болексов погибли в адском пламени. Утрачены были бесценные материалы битвы Геи с гигантской змеей.
Главный оператор начал вызывать батальоны фотофауны из других киностудий… хотя это вряд ли уже требовалось. Сначала большинство оставалось на своих постах, мрачно прокручивая несколько метров пленки по мере прохождения мимо их ворот титанидских оркестров. И лишь немногие заторопились к воротам «Юниверсал», заслышав, как из-под земли вырывается огромная змея.
Затем на севере к небу взметнулся колоссальный огненный столб.
Так-так.
Конечно, фотофауне были даны приказы, но это оказалось уж слишком. С таким же успехом можно просить голодного ребенка сидеть смирно и ничего не трогать в комнате, заваленной шоколадом. С таким же успехом можно сообщить толпе самых оголтелых папарацци, что в соседнем квартале, прямо посреди дороги, английская королева дает самой знаменитой кинозвезде… но только ребята, Бога ради, давайте уважим их достоинство, ага? Короче говоря, фотофауну уже ничто другое не интересовало.
И почти разом все болексы, аррифлексы и панафлексы Преисподней по кратчайшему маршруту устремились к огненному столбу.
Выбежав из леса жил, Крис попал в какое-то странное затишье.
Он осторожно огляделся и никого не увидел. Наверное, все на стене, на защитных позициях, решил он.
Крис оказался невдалеке от северного конца главной улицы Фокс. Впрочем, так близко к тросу почти никакие части киностудии не располагались. Здесь были деревья, лужайки и немного кустарников. Само место называлось парком Продюсеров. По обе стороны дороги лицом друг к другу, на высоких пьедесталах, где перечислялись доходы от их фильмов, стояли статуи великих людей прошлого — вдвое против их натуральной величины. В самом начале дороги, спиной к Крису, высилась над остальными еще более массивная статуя Ирвинга Тальберга, дальше стояли Голдвин и Луис Б. Мейер, Джек Уорнер и Занук, Де Лаурентис и Понти, Форман и Лукас, Замятин и Фонг, Кон и Ласкер — всего добрая сотня продюсеров, постепенно уменьшающихся на расстоянии. Стояли они в задумчивых позах. Большинство смотрели вниз — с тем, чтобы визитер парка мог, подняв глаза, увидеть, что на него вытаращилась знаменитая личность из истории кинематографа.
Но в данный момент статуи вдумчиво изучали выкрашенное золотой краской дорожное полотно. Это их, похоже, не сильно расстраивало.
Крис уже не видел путеводный огонек. Задумавшись, откуда он все-таки взялся, Крис пришел к выводу, что наверняка он имел какое-то отношение к Габи.
Очевидно, Габи считала, что дальнейший путь Криса уже ясен. Она велела поспешить, а здесь никого во всей округе не наблюдалось. Тогда, обогнув статую Тальберга, Крис побежал по дороге.
Продюсеры молча провожали его глазами.
Далеко слева Крис увидел небольшой клуб белого дыма. Это означало, что к югу по монорельсу направляется поезд. Они с Адамом множество раз на нем катались. Поезд этот был одной из приятнейших достопримечательностей Преисподней.
Крис задумался, знают ли едущие на нем люди, что путь их закончится у ворот «Юниверсал».
На безопасном расстоянии от ворот «Парамаунт» титанидский оркестр горнов и барабанов прекратил играть, аккуратно положил инструменты на землю и полным галопом пустился дальше по ходу часовой стрелки.
По другую сторону Преисподней то же самое сделал духовой оркестр.
И за той, и за другой акцией, разумеется, наблюдали со стен. Однако титаниды к воротам не приближались. Они прилежно держались на одном и том же расстоянии от стены — как раз на дистанции пушечного выстрела.
Приказы были точны. Стоять и сражаться. Защищать ворота. Так что в целом действия оркестров ощутимого эффекта на оборону Киностудии не оказали.
Лес подходил довольно близко к воротам «Фокс». На этот счет у Габи имелись кое-какие соображения.
Ворота «Фокс» охраняли Гаутама и Сиддхартха, два самых немощных в боевом отношении жреца. Это также было важно. А то, что ворота эти располагались в ста восьми градусах от ворот «Юниверсал» — на максимальном удалении по кольцу Преисподней, — было уже просто удачей. Габи чувствовала ответственность. Ей требовалось совсем немного, чтобы выполнить задуманное и не потерять никого из друзей.
С другой стороны — и это было скверно, — Гаутама располагал двумя ротами ополченцев, вооруженных кремневыми ружьями. У Сиддхартхи имелась пара пушек.
А Лютеру до ворот «Фокс» было еще добираться и добираться.
Габи некоторое время позабавлялась с совсем уж никудышным разумом Лютера. Основывалась она на обнаруженном там недовольстве. Преданность Лютера Гее пошатнуть было невозможно, однако он так возмущался невниманием богини, что утратил свою обычную осторожность. Габи стоило только шепнуть ему на ухо — и вот Лютер уже бросил свой пост у «Голдвина» и пустился в дорогу. А у нее в запасе осталась еще пара фокусов.
Лютер был слабым звеном. Габи очень не нравилось, что приходится так на него полагаться. Но в стенах Преисподней прямых действий она предпринимать не могла. Максимум, что ей было доступно, — это, к примеру, погрузить в сон всю обслугу Тары.
Джин тоже был слабым звеном. Но что тут поделаешь? Он непременно должен был сыграть свою роль — тут Габи ему задолжала. А кроме того… то, что предстояло проделать Джину, больше никто проделать не мог.
Габи ждала на опушке леса, когда наконец показались четыре титаниды и три человека. Она поприветствовала каждого по имени. Заметив потрясение на лице Робин, Габи пожалела, что нет времени переговорить с маленькой ведьмой, которую она от всей души любила. Слишком много еще оставалось сделать.
Она дала им инструкции. Оружие они с собой захватили. Остальное зависело только от них самих.
Сидя верхом на Рокки, Конел наблюдал, как маленькая струйка пара ползет по ободу Преисподней. Он не знал, что там происходит. Знал он только одно — то, что сказала Габи. Когда струйка достигнет определенной отметки на стене, им надо двигаться.
Конел с удивлением понял, что за себя он не боится. Но ему было до смерти страшно за Робин.
Оружие у них имелось. Каждая титанида была вооружена длинным мечом и ружьем со сменными магазинами. Люди имели при себе пистолеты. Они долго практиковались со стрелковым оружием и выяснили, что даже с относительно плавно движущейся площадки титанидской спины попасть во что-то из ружей практически невозможно. С пистолетами получалось немного лучше. Мечи у них тоже были, но люди надеялись, что пользоваться ими не придется, так как неясно было, какой от них толк, пока ты стоишь на титаниде. Если же придется прыгать, то наверняка это означало бы, что титанида тяжело ранена.
Клуб дыма достиг нужной отметки. Конел почувствовал, как ему крепко пожали руку. Ладонь Робин показалась совсем ледяной. Конел нагнулся и поцеловал ее. Говорить уже было не о чем.
Выдвинувшись на открытое место, титаниды начали атаку.
Тело Свистолета почти догорело, прежде чем останки зашевелились.
Позади них все еще бешено пылала киностудия «Юниверсал». Во рву плавало множество всевозможных обломков. Вываренные трупы громадных восьмиметровых акул покачивались брюхом кверху вокруг скомканной руины дирижабля.
Как и в случае с Нацей, сначала появилась рука. Затем, медленно, предпринимая титанические усилия, Гея выбралась из черной кучи и встала на наружном берегу рва. Вид у нее был дикий.
Сирокко резко подавила желание расхохотаться. Раз начавшись, хохот неизбежно перешел бы в истерику. И все-таки Гея…
Богиня выглядела как персонаж какого-нибудь мультфильма после одной из классических хохм. Злополучному рисованному животному вручают круглую черную бомбу с шипящим запалом, оно на нее таращится, внимательно разглядывает, а потом глаза у животного вылезают на лоб — и БАБАХ! Когда рассеивается дым, персонаж оказывается в том же самом положении, что и раньше, но с пустыми руками и совершенно черный. Шерсть стоит дыбом, струйки дыма вьются кверху… персонаж дважды моргает — только глаза и видно — и валится на спину.
Сплошь черный, кроме глаз. Точно так же выглядела и Гея. Но она не повалилась на спину.
Она опять стала корчиться. Смотреть на это было невыносимо. Гея тянулась туда-сюда, и кожа ее начала трескаться. Протягивая руки к животу, к ногами, к ступням, она яростно терла себя ладонями. И кожа стала слезать.
Вся чернота сошла одним громадным куском — как детский комбинезончик. Под ней оказалась сияющая белая кожа, белокурые волосы… новая Гея, целая и невредимая, хотя, пожалуй, на метр пониже. Немного постояв, она двинулась на Сирокко.

Эпизод двадцать второй

Пора, Джин.
— Знаю, что пора, — сказал он. — Проклятье, ты же сама говорила…
Тут он прекратил работу и огляделся. Габи рядом не было. Джину показалось, что он слышал ее голос, но он не был уверен в этом. Тогда он пожал плечами и вновь занялся устройством у себя на коленях.
Сидел Джин на большом ящике с наклейкой «ДИНАМИТ: Сделано в Беллинзоне». Ящик в свою очередь покоился на громадной зеленоватой трубе — нерве Геи — в мертвом сердце Океана. Повсюду вокруг были расставлены такие же ящики.
Устройство же, которое он держал на коленях, было часовым механизмом. Джину казалось — он знает, как им пользоваться. Зацепить вот эту ерундовину вон за ту штуку, завести фигулечку на задней крышке всей этой хренотени и…
Ничего. Даже не тикает. Вообще ни хрена.
Предполагалось, он все подрубит и все тут к чертовой матери взорвет. Выбираться отсюда Джин не планировал, так что, когда Габи дала команду, он просто выждал, как ему показалось, сколько надо, а потом взялся за работу. Теперь же все выходило так, что работать эта бандура вообще не собиралась. Ведь как эту фигульку ни цепляй, все одно ничего не получается.
Джин беспомощно зарыдал.
Вот сейчас бы славный кусманчик рыбки. Просто обалденно, какой становится вкус у вонючих тварей, стоит их малость на огне обуглить. Какого черта ему раньше в голову не пришло?
Джин уже собрался было встать и сходить за рыбкой, но тут вспомнил, сколько туда идти. Тьфу ты, пакость! Так вот почему он так долго ждал, прежде чем взяться за работу с этой ерундовиной. Ждал и прикидывал, сколько уйдет времени, чтобы опять подняться по этой скотской лестнице…
Джин снова начал витать в облаках и вскоре это понял. Тогда он переставил части взрывателя. Интересно, станет эта дуля работать как надо?
В голове все время крутилась мысль, что он что-то забыл.
Причем самое важное.
Тормоза на паровозе не действовали.
Лютер от души выругался, а затем, когда мимо пролетала станция, прыгнул и покатился.
Весь дрожа, он встал. По всей платформе валялись кусочки Лютера. К счастью, не самые важные. Ухо, кусочек черепа, часть ступни.
Времени оставалось мало, и Лютер это понимал.
Он смотрел, как паровозик пыхтит себе дальше по широкому изгибу дороги. Этот поезд будет бегать вечно — снова и снова вокруг Великого Колеса Преисподней, вокруг Великой Гейской…
Нет, не будет. Путь оборван, потому что… бумм… Гея билась со змеей, потому что… бумм, бумм… Сирокко нападает! И Гея послала его сюда с важным заданием!
Мозг Лютера уже грохотал на вполне приличных оборотах. Квадратное колесо, если порядочно покрутится, немного стирает свои углы. Лютер не чувствовал такой бодрости с того самого дня, как… умер. Остатки его лба наморщились, но он тут же отбросил лишние мысли и поспешил вниз по лестнице…
Его встретил Гаутама. Размалеванный золотом пузан Гаутама. Трус толстозадый! Еще что-то там тараторил на своем безбожном языке. Лютер занес свой крест — могучий Меч Господень — и срубил недоноску голову.
Что Гаутаму, конечно же, не убило. Однако когда Лютер мощным ударом зафутболил его голову в самый угол ворот «Фокс», это, безусловно, причинило бывшему индусу некоторые неприятности. Бесчувственный Гаутама куда-то слепо заковылял, вытягивая перед собой руки. Лютер не удостоил его внимания.
Он гудел и мычал, пытаясь выговорить слова, однако почти для всех этих слов ему явно не хватало рта.
— Но вот на бой выходит витязь, Самой Богиней избранный! Не в силах человеки биться! Увы нам грешным, изгнанным!
Люди на стенах вовсю палили из ружей. Лютер услышал и пушечный выстрел. Тогда он бодро дошел до ворот и распахнул их настежь. Люди что-то ему орали. Слов Лютер не разобрал. Добравшись до механизма подъемного моста, он взялся за нужный рычаг…
Бумм.
«Я опускаю подъемный мост», — сказал себе Лютер. Бумм.
«А зачем я опускаю подъемный мост?»
«Гм… ну, чтобы Гее помочь, конечно. Помочь Гее…»
«Войти?» Бумм, бумм, бумм.
«Быть может, тут какой-то фокус». Он отнял руку от рычага.
— Это не фокус, дражайший мой Лютер, — сказал над самым ухом чей-то голос.
Он повернул голову и увидел ее.
Это была Гея, его жена, его матерь, само материнство, сама женственность и девамария шсподипомилуй — тернии вокруг сердца и святое выражение на лике (лике невысокой загорелой женщины) — ослепительные белые одежды и нимб — НИМБ!
О, от нее исходил жгучий, разрывающий сердце свет, нестерпимый свет блага/боли/смерти, и мириады ангелов парили над нею, дуя в свои трубы (а он даже не знает этой невысокой загорелой женщины)… бумм — фокус? Какой тут может быть фокус?!
Люди бросались на него с мечами. Лютер рассеянно смотрел, как одна его рука падает на каменный пол. Пустяк, О Богиня, у меня есть еще рука для Приказов Твоих.
Лютер приналег на рычаг, вытолкнул его вперед до упора — и рухнул в скопище гремящих-стучащих-жующих шестерней, а тонны подъемного моста полетели вниз рубя ему член за членом, член за членом…
Первая смерть Артура Лундквиста была жуткой. Зато вторая — славной.
Кое-кому из фотофауны удалось переплыть ров. Десяток панафлексов собрался вокруг Сирокко, пока она спокойно стояла на месте и смотрела, как к ней уверенной поступью приближается Гея.
Гигантская мерилин-монровина развела руки по сторонам, словно желая отрезать Сирокко все пути к отступлению. С искаженным от злобы лицом она приближалась, будто какой-то кошмарный борец греко-римского стиля.
Вот она уже в пятистах метров. В четырехстах. В трехстах.
И тут Гея остановилась, слушая, как погибает Лютер.
«Где Дитя?»
Когда они уже приближались к мосту, над головами вдруг разорвалось ядро. Конел почувствовал, как что-то впивается в руку, услышал, как осколки грохочут по шлему, и еще — вскрик Робин.
Он увидел, как она прижимает руку ко лбу, а из-под руки течет кровь. Конел собрался спрыгнуть…
— Нет! — крикнула Робин. — Все в порядке!
Да и времени не оставалось. Титаниды уже стучали копытами по толстым доскам моста. Впереди зияла дыра. Подвесной мост был поднят. Лучше бы повернуть обратно, подумал Конел.
Но затем подъемная часть стремительно опустилась — как раз вовремя. Боковым зрением Конел видел, что на теле Рокки множество ран, и все кровоточат. Сверху, со стены, слышался какой-то странный лай. Кругом плыл дым. Конел поднял взгляд и увидел, что в них целятся из ружей. Надежда оставалась лишь на то, что эти люди стреляют не лучше него.
Они ворвались в сводчатые ворота и быстро их проскочили. У Конела даже не было времени в кого-нибудь пальнуть. А титанидские мечи работали вовсю, и те, кто падал под их ударами, похоже, становились трупами, еще не достигнув земли. Тем не менее люди все нападали и нападали. Конел принялся стрелять во все, что движется.
Времени рассмотреть, с кем он сражается, не было. Поначалу Конел даже не видел в своих противниках отдельных людей. Но затем он наконец, начал замечать, что одеты они как-то странно. Одни носили длинные плащи, другие — белые доспехи, третьи — разноцветные серо-буро-зеленые штаны и такие же шлемы, как у него самого.
Вот к нему бросился мужчина, ловко уклоняясь от удара Рокки. Вооружение мужчины составлял немыслимо длинный меч. Как он вообще его таскал, не говоря уж о том, чтобы замахиваться?
Тем не менее защитник Преисподней замахнулся и рубанул Конела по ноге. Конел принялся лихорадочно припоминать молитвы. Конечно, нога отрублена, и через считанные мгновения от шока он лишится сознания.
Затем он посмотрел вниз. Кусок меча был зажат у него в руке. Обломанная деревяшка, выкрашенная серебряной краской. Когда он отшвырнул обломок, часть краски так и осталась на ладони.
С такими парадоксами смятенный разум Конела справиться уже не мог.
Бог мой, так они что же — думают, это игра?
Затем он услышал крик Вальи. Лишенная седока, она оказалась далеко впереди остальных и первой увидела Криса.
— Назад! — закричала она. — Я их нашла! Назад!
— Мокрая курица! — выкрикнула Сирокко. Гея помедлила.
— Гея — трусиха вонючая! Подлая размазня! Гея — мокрая курица!
Обнаженная, мокрая от пота, великанша медленно развернулась. Она уже направилась было к воротам «Фокс», собираясь остановить похищение Адама. Хотя… Сирокко — вон она, тут. А Адам в нескольких милях.
— Вернись и сражайся, грязная сука! Слышишь ты, слякоть? Ты что… боишься? Гея боится! Гея — трусиха! Гея — сука драная!
Гея застыла на месте, покачиваясь то туда, то сюда, раздираемая желанием отправиться за Адамом и желанием раз и навсегда угомонить это насекомое. Она знала — Сирокко хочет, чтобы она пришла и заткнула ее грязную пасть. Знала… и больше всего прочего в этой вонючей и безотрадной Вселенной хотела вернуться и раздавить мерзкую выскочку.
Сирокко харкнула в сторону Геи. Потом подобрала камень и что было силы его швырнула. Камень отскочил от Геиной головы, оставив там кровавую метку. Затем Сирокко выхватила меч и высоко подняла его в восхитительном свете Гипериона. Меч засверкал, когда Фея принялась им размахивать.
— Что, богиня? Смех один, Гея. Ты не богиня. Ты свинья. Мать твоя была свинья. И бабка твоя была свинья. А ее мать под дохлых хряков ложилась. Срала я на тебя. Вызываю тебя прийти и драться. Если побежишь, все, все узнают, какая ты трусиха!
Слезы ярости струились из глаз Сирокко.
Гея, быть может, все-таки повернулась и отправилась бы за Адамом, но тут Сирокко издала душераздирающий вопль… и бросилась к ней.
Это было уже слишком. Гея двинулась.
Навстречу Сирокко.
— Пора, Джин.
— Знаю, Габи, что пора. Прости, что я тебя из… из… изнасиловал. Прости, что я тебя убил. Я не нарочно.
Руки старика нащупали взрыватель на коленях. Ведь простая машинка — Джин знал, что совсем простая. И такой кошмар. Никак не вспомнить.
Юджин Спрингфилд родился пилотом. Он пилотировал реактивный истребитель, лунные посадочные модули с ракетной тягой. Его выбрали из тысяч других для управления исследовательскими летательными аппаратами, которые вез к Сатурну «Мастер Кольца» — и лишь по одной причине. Он был самым лучшим.
А теперь он не мог разобраться в сплетении проводков, которые любой слабоумный террорист сложил бы даже во сне.
Джин вытер слезы. Так, начнем сначала. Как там сказала Габи?
Возьми…
Глаза его широко распахнулись. Ведь самое важное, а он чуть было не забыл. Господи, какая же там, наверное, каша в мозгах!
Вот она, у его ног. Черная стеклянная банка с металлической крышкой.
Джин взял банку, отвинтил крышку и швырнул ее в гулкую тьму.
Жирный, похожий на жабу паразит, что девяносто лет высасывал его мозги, подскочил и уселся на край банки. Оглядел сцену и жутко выпучил глаза. Потом стал издавать бессвязные звуки — хрипы, всхлипы, сдавленные охи и ахи. Джину все это ни хрена не говорило, но Габи сказала, что это важно.
Гея должна увидеть, сказала тогда Габи.
— Ну что, кореш, ты ведь меня похитрее, а? — прошептал Джин, глядя прямо в налитые кровью глаза твари. — Давай-ка старина Джин кое-чего тебе покажет.
Он снова посмотрел на взрыватель. Батарея. Ага, вот эта ерундовина. Проводки. Ну, вот парочка. Один идет сюда, другой — сюда.
Отсюда по логике следует, что если ткнешь вот этим вот сюда, то все тут взлетит к…
Гея стояла столбом, пока ее глаза в Океане смотрели, как вертится крышка, пока они выглядывали, вспрыгивали на край банки и следили за спектаклем, в котором слабоумный ребенок играл со спичками и бензином.
— Джин! — завизжала она. — Не надо!
Сирокко неслась, обуреваемая такой кровожадной яростью, какой она никогда в себе не подозревала. Набросившись на монстра, она вонзила меч в громадную ступню.
Потом Гея заверещала, и Сирокко переполнил непередаваемый восторг победы… но лишь на пару секунд. Гея резко развернулась, отбрасывая от себя Сирокко будто назойливого муравья. Гея просто забыла о ее существовании.
Поднявшись на ноги, Сирокко увидела, что Гея снова застыла как статуя. Затем, приложив ладони к вискам, она медленно подняла глаза к небу.
— Габи! — закричала она. — Габи, подожди! Послушай, я… я еще не готова! Габи, нам надо поговорить!
А потом земля затряслась, когда Гея на всех парах припустила к тросу.
Опустившись на колени, Сирокко беспомощно зарыдала. Потом она почувствовала руку у себя на плече, подняла голову и увидела рядом с собой всех трех своих генералов. «Боже мой, — подумала Сирокко. — Они пришли ко мне. Они не побежали».
Вокруг нее собралась вся армия. Мечи были обнажены, стрелы уложены на тетивы… но стрелять было не в кого. Все просто, онемев от ужаса, смотрели, как Гея, визжа во всю глотку, барахтается во рву.
Стена ее не остановила. Чуть опустив и выставив вперед одно плечо, Гея ее протаранила. Потом пробежала по территории все еще полыхающей киностудии «Юниверсал», прогрохотала по изрытым остаткам шоссе Двадцати Четырех Каратов.
Наконец она добралась до троса.
Там Гея подпрыгнула и пальцами ухватилась за невероятно твердый материал одной из жил. Ловко, как мартышка, принялась карабкаться.
Позднее люди прикинули, что она искала быстрейший путь к ступице. Там была Габи. Габи брала власть в свои руки, и Гее/Монро, которой на тот момент принадлежали более девяноста процентов существа, именуемого Геей, было жизненно необходимо немедленно туда добраться и начать переговоры.
Гея уже вскарабкалась на пятьсот метров по жиле троса, когда та вдруг оборвалась на уровне земли.
Жила хлопнула, как мышеловка. В долю секунды неисчислимые тонны ее взлетели, выгнулись… и размазали Гею/Монро по неподатливой громаде троса.
— Держитесь! — крикнула Сирокко. — Все на землю, и держитесь!
Земля под ними ухнула вниз метров на тридцать.

Эпизод двадцать третий

Пока все эти события разворачивались, высоко наверху, в регионе, известном как алая линия, происходила гораздо менее театральная, но куда более важная драма.
Сущность, известная как Гея, была рассредоточена. Она сразу столкнулась очень со многим. Сущность, известная как Габи, подтянулась как можно ближе и приняла защитную позу. На разум Геи один за другим сыпались страшные удары. Решающим стало повреждение в Океане крайне важной нервной субстанции. Габи вырвалась из укрытия.
Что произошло дальше, невозможно объяснить ни человеку, ни титаниде, ни дирижаблю, ни любому другому существу, чьи чувства привязаны ко времени.
Зато конечный результат оказался прост. Разум Геи был уничтожен. Разум Габи Плоджит из Нового Орлеана, что в штате Луизиана, пролетел через неэйнштейново пространство алой линии, так никакого вызова и не встретив.

Эпизод двадцать четвертый

Они ждали, пока их догонят Валья, Крис и Адам. Ждали — а сотни статистов Преисподней тем временем бросались на них с мечами из дерева, из картона… порой, впрочем, из стали.
— Это же бутафоры, — крикнула Верджинели Искра.
— Да, вижу, — крикнула в ответ Верджинель. — Но не все.
Просто кошмар. Как Искра ни старалась, она никак не могла отличить настоящее оружие от бутафорского. А обитатели Преисподней разницы, похоже, не замечали.
Они влетели в ворота «Фокс». Крис был тяжело ранен. На левой задней ноге у Вальи красовался глубокий порез.
Робин придерживал Змей, который и сам получил несколько серьезных ранений.
Конел испытывал страшную отрешенность. Он стрелял в нападавших на него людей, но при этом ему не казалось, что он стреляет в нечто реальное.
Проскочив ворота, они устремились прямиком к лесу. Орды Преисподней их преследовали.
Затем они остановились, обернулись и стали смотреть, как прибывший точно по графику оркестр медных духовых начинает косит врагов сотнями.
— Стойте! — разом закричали все. — Погодите, не надо! Они не вооружены!
Постепенно, с изумлением и ужасом на лицах, триста титанид замедлили кровавую косьбу, поняли, что происходит… и отступили. Солдаты Преисподней бесцельно толклись вокруг да около. Казалось, большинство из них просто удирали от того, что показалось им вторжением изнутри.
Конел вспомнил, как многие из этих людей бежали. Ворота наружу, должно быть, казались им безопасным выходом.
Спрыгнув со спины Рокки, Конел опустился на колени. И стал раскачиваться взад и вперед, пытался вызвать рвоту. Потом почувствовал, как его обняли за плечи, и повернулся покрепче ее обнять.
Но это оказалась не Робин, а Искра. Она тоже плакала. Конел обнял ее, а потом они вдвоем поспешили к Робин.
Им как раз хватило времени выяснить, что никто не получил смертельных ранений — хотя кровью истекали все, — когда земля вдруг ушла у них из-под ног.
Двадцать оборотов Великое Колесо Геи вибрировало.
Хуже всего пришлось в первые три-четыре. Много людей полегло в первую волну, когда лопнула жила. Большинство из них составили обитатели Преисподней, где рушились здания. Но и многие из армии Сирокко были тяжело ранены во время толчков.
Затем, во время четвертой резонации, лопнула жила в Тефиде, и следующие три толчка вышли очень скверными, хотя и не такими скверными, как самые первые.
В конце концов все успокоилось. Еще многие килообороты внутренняя часть обода была полна висящих в воздухе пылинок, но колесо нашло новое равновесие. Где-то Офион побежал быстрее, где-то — медленнее. Несколько озер появилось, несколько пересохло. Немало тысяч акров заняли две трясины, а пустыня Тефиды, которая, в отличие от Мнемосины, всегда была пустыней, раздвинулась на десяток-другой метров во все стороны.
Какое-то время Рокки был очень занят, обрабатывая большие и малые раны отряда семерых, — который с Крисом и Адамом стал отрядом девятерых. Ни одна из ран жизни не угрожала.
Оркестр медных духовых взял две тысячи пленников. Казалось, что после недолгого периода блокады осажденные в Преисподней, проголодавшись, сдадутся.
Адаму, похоже, все-все страшно нравилось. Отметины на нем не осталось. Все вышло просто как в кино, немножко напоминало полет, и… Адам ожидал продолжения.
Стоя во главе своей восторженной армии, Сирокко смотрела, как влажные ошметки твари по имени Гея стекают по тросу.
Она единственная понимала, почему трос убил Гею, тогда как Наца и Свистолет не смогли, и еще она знала, что кое на какие вопросы ответы пока не получены.
Из ее рюкзака послышались жалобные завывания. Сирокко сунула туда руку и достала банку со Стукачком.
Стукачок умирал. Сирокко вытряхнула его на ладонь.
— Можно мне выпить? — всхлипывая, попросил паразит. Сирокко поискала бутылку. Пипеткой она на сей раз пользоваться не стала. Просто щедро окатила Стукачка из бутылки, и он похлебал.
Сирокко понимала, что Стукачок теперь — последняя умирающая частичка Геи.
Начиная игру, Гея знала, что может потерпеть поражение. Правда, она этого не ждала… но так оно и вышло. Габи ее перехитрила.
И теперь она лежала у Сирокко на ладони. Идеальная справедливость, подумала Гея. Двадцать лет жизни ты замышляешь прикончить предателя — и где оказываешься в конце? Ты выблевываешь свои последние секунды в самом буквальном смысле в кулаке у злейшего врага.
Она уже некоторое время размышляла на тему последнего слова.
Если уж ты собрался уходить, сделать это следует стильно. На досуге Гея уже это обдумывала.
Есть, к примеру, классическая фраза из мультфильма «Луни Тьюнс». Но слишком уж беспечная.
Или из «Розового бутона». Слишком эстетская, туманная.
В конце концов Гея вернулась к тем второсортным фильмам, которые она так любила.
— Матушка милосердная, — прохрипел Стукачок. — Неужели Гее конец?
И она умерла.
А потом…
Задолго до того, как стихли вибрации последнего катаклизма, сквозь крышу Гипериона пробился косой луч света.
В самом его центре оказалась Сирокко Джонс.
Сирокко подняла голову. Ноги ее оторвались от земли.
Во плоти она возносилась в Рай.
Назад: Фильм третий
Дальше: Затемнение
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий