Титан. Фея. Демон

Эпизод двадцать третий

— Пожалуй, она так никогда и не явится, — сказала Гея.
— Возможно, ты и права, — отозвался Крис.
Он сунул скребок в мыльную воду, покрутил его там и снова поднес к необъятной стене розовой плоти.
Дело происходило в бане, которая представляла собой просто-напросто один из съемочных павильонов, что сначала использовался для съемок пародий на Эстер Уильямс, а затем был освобожден под баню для Геи. Свет здесь горел неярко, потолок и стены были сделаны из дерева, а мощные раздвижные двери плотно закрыты. В одном из углов в горячую воду погружались раскаленные каменья, отчего все помещение наполняли клубы пара. И Гея, и Крис истекали потом.
Скребок представлял собой просто-напросто здоровенную швабру с жесткой щетиной. И — странное дело — как крепко ни прикладывался Крис этим приспособлением к такой нежной на ощупь Геиной коже, ничего ей от этого не делалось. Это, впрочем, мало его заботило.
Мимо пробрел панафлекс, окинул глазом сцену, отснял несколько метров пленки, затем уплыл прочь.
— На самом деле ты так не думаешь, — сказала Гея.
— Возможно, ты и права, — повторил Крис.
Гея поерзала. Крис отошел в сторонку, ибо любое движение Геиной туши таило в себе угрозу для нормального человека, которому случилось оказаться у нее на пути.
Теперь Гея наклонялась, укладывая голову на сложенные руки. Тело ее на метр было погружено в воду. Когда Гея устроилась поудобнее, голова ее оказалось повернутой в сторону Криса. Огромный глаз богини следил за Крисом. А тот уже драил ее правый бок от талии до плеча, собираясь затем перейти к предплечью. Времени ему требовалось немало.
— Но ведь уже столько оборотов прошло, — продолжила Гея. — Сколько там… месяцев восемь?
— Вроде того.
— Как думаешь, чем она занимается?
— Сама знаешь — она дважды здесь побывала. И клянусь — если будет третий, я ничего тебе не скажу.
— Ты весьма непочтителен, но я тебя люблю. К тому же я и так знаю, что ее здесь не было.
Истинная правда. Сирокко его предупреждала, что так и будет, — но Крису все равно было очень тяжко. Ему позарез требовалась моральная поддержка.
С другой стороны, должность банщика оказалась не такой скверной, как он вначале опасался. Гея, очевидно, рассчитывала его деморализовать. Крис из всех сил старался показать богине, что ее тактика имеет успех, обреченно тащась на работу в банные дни со своей шваброй. Но это была работа — и не больше. Если привыкнуть к причудливой ее природе, она уже мало чем будет отличаться от покраски дома.
Обработав бок и плечо, Крис снова ополоснул скребок и принялся драить локоть и предплечье.
— Когда она сюда явится… — начал было он, но тут же умолк.
— Ну?
— Что ты с ней сделаешь?
— Убью. Я тебе уже говорила. По крайней мере, попытаюсь убить.
— Ты и правда думаешь, что у нее есть надежда?
— Очень слабая. Силы неравны. Разве тебе самому так не кажется?
— Кажется. Любой дурак это видит. А почему ты просто… ну, не выйдешь и не начнешь на нее охоту? Ведь долго скрываться она не сможет, разве не так?
— Она очень хитра. И мое… мое зрение больше ее не ловит. Тут она славно постаралась.
Гея и раньше туманно намекала на свою слепоту. Крис не был уверен на все сто, но полагал, что дело в Стукачке.
— Почему ты так ее ненавидишь?
Гея вздохнула. Облака пара бешено заклубились.
— Пойми, Крис, нет у меня к ней ненависти. Я от всего сердца ее люблю. Поэтому и хочу вручить ей смерть как дар. Больше мне нечего ей подарить, да ей ничего другого и не нужно. Тебя я тоже люблю.
— И тоже убьешь?
— Да. Если только Сирокко тебя не спасет. Но для тебя смерть подарком не станет.
— Что-то не пойму я разницы.
— Для тебя она станет мучением, ибо ты будешь тосковать по любви Адама. Ты молод, и Адам — самое лучшее, что было у тебя в жизни.
— Это я как раз понимаю. Я не понимаю, почему смерть станет милостью для Сирокко.
— Я не сказала — милостью. Даром. Она ей нужна. Смерть — ее лучшая подруга. Смерть — единственный выход, который у нее остался, чтобы продолжать расти. Любви она никогда не найдет. Но она сможет научиться жить без нее. Я лично научилась.
Крис все обдумал и решил рискнуть.
— Да, ты научилась. Любовь ты заменила жестокостью.
Гея удивленно подняла бровь. Крис не любил заглядывать ей в глаза — даже издалека. В них было слишком много древней боли. И еще зла. Целое море зла… но он уже начал задумываться, откуда это зло взялось. Неужели кто-то просто решает стать злым? Крис сильно сомневался. Должно быть, все происходит очень медленно.
— Конечно, я жестока, — пробормотала Гея, зажмуриваясь. — Впрочем, тебе никогда не увидеть мою жестокость во всей ее красе. Мне пятьдесят тысяч лет, Крис. Сирокко немногим более сотни, а она уже чувствует, как все кругом гложет ей душу. Можешь представить себе, что должна испытывать я?
— Ты хотела сказать — три миллиона, а не…
— Конечно. Именно это я и хотела сказать. Ладно, Крис, можешь переходить к спине.
Тогда Крис принес стремянку и со шлангом и скребком забрался наверх. Спина Геи была мягкой и подавалась под его босыми ногами. Богиня мурлыкала как кошка, пока он чесал ее между лопаток.

Эпизод двадцать четвертый

Сирокко вышла из Источника и растянулась на песке. Потом ненадолго закрыла глаза. Когда она снова их открыла, то выяснила, что под ней по-прежнему песок, но только это уже мелкий черный песок у небольшого озерца, где они с Габи занимались любовью в тот день, когда похитили Адама. Повернув голову, Сирокко увидела, что рядом стоит Габи. Она протянула руку, и подруга сжала ее ладонь. У Феи снова возникло ощущение, будто ее отрывают от липкой поверхности, а затем она оказалась на ногах. И сразу обняла Габи.
— Давненько тебя не было, — прошептала она, едва удерживаясь от слез.
— Знаю, знаю. Давненько. И сейчас у нас совсем мало времени, а увидеть предстоит очень многое. Пошли?
Сирокко кивнула и, держа Габи за руку, последовала за ней в озеро. Она знала, что там мелко, но дно почему-то резко пошло вниз — вскоре над поверхностью остались только их головы, и они поплыли. Затем Габи повернула голову к Сирокко и глазами показала, что нужно нырнуть.
На плавание это было не похоже. Они спускались вертикально вниз. Сирокко даже не приходилось прилагать никаких усилий — она двигалась сама собой. Возникало только ощущение проносящейся мимо воды.
Впрочем, это была не вода. Скорее какая-то жижа наподобие теплой грязи. Должно быть, схожие ощущения под землей испытывает червь, подумала Сирокко.
И тут она вспомнила, как давным-давно пробивалась к свету сквозь сырую почву Геи — безволосая, совсем потерявшая голову, напуганная как новорожденный. Сейчас все было иначе. Никакого страха Сирокко не испытывала.
Потом она оказалась в громадной пещере, даже не помня, как туда попала. Пещера простиралась так далеко, что конца ей было не видно. Сирокко шла бок о бок с Габи мимо стоящих звездолетов, которые почему-то казались ей похожими на сонных пауков.
— Я стала припасать их, когда началась война, — пояснила Габи. — Капитаны появлялись здесь и отказывались возвращаться обратно. Они бросали свои корабли. А я затаскивала их сюда и припасала.
Там были сотни звездолетов. Как же странно было находиться в подобном окружении!
— Вид у них такой… такой жалкий, — сказала Сирокко.
— Большинство повреждений легко ремонтируется, — заверила ее Габи.
— Наверное. Только вот… им здесь не место. Знаешь, кого они тут напоминают? Выброшенных на берег медуз.
Оглядев безмолвную армаду, Габи кивнула. Звездолеты и впрямь имели много общего с мягкотелыми анатомическими причудами.
— Так, говоришь, это ты их сюда притащила? Не Гея?
— Я. Просто подумала, что однажды они могут пригодиться. Я еще много чего сюда натаскала, когда поняла, что Гея намерена продолжать войну. Вот взгляни. — Габи нежно развернула Сирокко за плечи и…
…тьма снова сомкнулась. А когда разошлась, Сирокко поняла, что они уже совсем в другом месте.
— Как ты это проделываешь?
— Пойми, девочка, я никогда не сумею внятно объяснить тебе, как. Просто прими к сведению, что я так могу.
Сирокко подумала. В голове была какая-то странная легкость, как после небольшой дозы спиртного — или как во сне. Приятное состояние духа.
— Ладно, принимаю, — мирно отозвалась она.
Они стояли в бесконечном туннеле. Туннель был идеально круглый и, на первый взгляд, прямой как стрела. На всем его протяжении пульсировали разноцветные огни.
— Ты сейчас не в реальном времени, — объяснила Габи.
— Я сплю, да?
— Ну вроде того. Это Алхимическое Кольцо. Круглый ускоритель встречных пучков частиц в четыре тысячи километров длиной… а кроме того, тут задействованы еще кое-какие технологии, уходящие далеко за пределы всего, что когда-либо было построено на Земле. Именно здесь Гея производит тяжелые металлы — в последнее время главным образом золото. А до того она накопила солидный запас плутония. Я просто хотела все это тебе показать.
Сирокко принялась разглядывать огни. Они двигались по туннелю довольно неторопливо. Не в реальном времени, сказала ей Габи. Эти огни, должно быть, атомные ядра, и скорость их наверняка близка к скорости света. Все это как бы наглядное пособие, подумала Сирокко. Не сон, но вроде того. Скорее как кино.
— Ведь воздуха здесь нет, правда?
— Нет. Конечно нет. Тебя это беспокоит?
Сирокко покачала головой.
— Ну ладно, а теперь взгляни вот сюда… — И она снова повернулась…
На сей раз Сирокко сумела не потерять головы, и все вышло гораздо легче.
Она ни на миг не закрыла глаз, но все равно перемены не заметила. Они с Габи оказались в другой пещере, сильно уступавшей в размере ангару для звездолетов.
— Температура тут близка к абсолютному нулю. А хранятся здесь замороженные образцы сотен тысяч видов земных животных и растений. Некоторые собрала Гея. Остальные заказала я — перед самым началом войны. Надеюсь, в один прекрасный день они пригодятся — как и звездолеты. А теперь шаг вперед…
Сирокко шагнула — и чуть не потеряла равновесие. Габи поддержала ее за плечи, и вскоре ступни ее опустились на знакомый черный песок. Сирокко поглубже вдохнула — просто чтобы поверить, что она дышит.
— Не нравятся мне такие прогулки, — пожаловалась она.
— Хорошо, хорошо. Но мне нужно еще кое-что тебе показать. Так ты идешь?
— Иду.
— Тогда возьми меня за руку и ничего не бойся.
Стоило Сирокко последовать совету, как они поднялись в воздух.
Сирокко и раньше приходилось летать — множество раз, во сне. Для этого существовало два способа, — возможно имеющие отношение к некоему психологическому равновесию. Когда в головном мозге наступал застой, спинной функционировал с удвоенной скоростью. Первый способ заключался в том, чтобы сидеть и плыть — как на ковре-самолете. Так можно было медленно дрейфовать над миром. Другой способ заключался в том, чтобы броситься вниз и воспарить, — но при этом никогда не было такого контроля над полетом, как, скажем, при управлении аэропланом.
Этот полет проходил по второму варианту — но предельно четко. Сирокко летела с распростертыми руками, вытянув ноги. Сначала она держала ладонь Габи, но затем отпустила и полетела сама.
Все было так восхитительно, что даже кружилась голова. Отводя руки назад, Сирокко могла ускоряться. Ладони действовали как элероны при виражах и вращениях. Различные движения ног обеспечивали либо взлет, либо нырок. Сирокко вдоволь наэкспериментировалась с довольно сложными поворотами и петлями. Чувствовалось резкое отличие от «нормального» полета во сне — и она довольно скоро поняла, что все дело в кинестетическом ощущении, хотя ее зрение по-прежнему было странным образом затуманено, как от слабого наркотика. Сирокко ощущала запах и вкус воздуха, чувствовала, как он обтекает ее тело. А самое главное — обладала массой и инерцией.
Она испытывала перегрузки на дне петель, напрягалась, чтобы держать руки в нужном положении, ощущая, как оттягивается плоть ее щек, бедер и грудей.
Тут Сирокко бросила взгляд на Габи, которая летела точно так же.
— Очень славно, — сказала она.
— Я так и думала, что тебе понравится. Но у нас мало времени. Следуй за мной.
Габи повернулась и стала подниматься над сумрачными просторами Диониса. Сирокко делала все, как ей велела Габи. Пристраиваясь сзади, она чувствовала, как без всякого сознательного намерения ускоряется. Вытянув руки вдоль тела, обе женщины устремились вверх. Такой полет сильно отличался от всего, к чему привыкла Сирокко. Не возникало чувства напряжения, не слышалось шума работающих моторов. Они просто летели вверх подобно ракетам. Вскоре они уже входили в устье спицы Диониса. Сирокко больше не испытывала сопротивления воздуха, хотя они явно двигались со скоростью, превышающую двести, а то и более километров в час. Интереса ради она развела руки — и ветра не почувствовала. Повороты ступней и ладоней ничего не давали. Сирокко просто следовала за Габи.
Спица Диониса, подобно всем шести спицам Великого Колеса, была овальной в поперечном сечении — километров сто по одной оси и пятьдесят по другой. Соединяясь с ободом, спица расширялась наподобие громадного колокола, который постепенно становился сводчатой крышей обода. В вершине колокола находился клапан, который мог наглухо закрываться. В другом конце, у ступицы, находился другой клапан. Открывая или закрывая эти клапаны, а также оперируя стенками трехсоткилометровой спицы, Гея перекачивала воздух из одного региона в другой, нагревая или охлаждая его по мере надобности.
Если не считать совершенно голой спицы Океана, внутри этих колоссальных цилиндров буйствовала жизнь. Из вертикальных стен росли громадные деревья. Сложные экосистемы процветали в лабиринтах ветвей, в дуплах, а также в стенах самой спицы.
В Гее существовали десятки видов ангелов, причем большинство из них были слишком непохожи, чтобы скрещиваться. В спице Диониса жили три вида — или три клана, как выражались сами ангелы. В самом верху, где почти отсутствовала гравитация, размещался паукообразный Клан Эфира. Эфиры были карликами среди ангелов, с прозрачными крыльями и тонкой кожей, не слишком умными, почти эфемерными и больше похожими на летучих мышей, чем на птиц. Они редко куда-либо приземлялись — разве что отложить яйца, которые они затем бросали на произвол судьбы. Пищей им служила листва.
Срединная часть спицы принадлежала орлам Диониса, родственным Кланам Орла в Рее, Фебе и Кроне. Орлы не образовывали сообществ. Более того — когда два орла встречались, происходила кровавая драка. Потомство их было живорожденным, причем появлялось на свет прямо в воздухе и оказывалось перед необходимостью научиться летать за время долгого падения к ободу. Многим удавалось.
Однако эфиры и орлы составляли меньшинство. Большинство гейских ангелов пестовало свое потомство в гнездах. Способов тут было множество. Один вид в Тейе имел три пола: петухи, куры и нейтралы. Массивные куры летать не умели; мелкие же петухи отличались свирепостью. Нейтралы образовывали единственный разумный пол — и они заботились о потомстве.
Клан верхачей Диониса — названных так, на взгляд Сирокко, по недоразумению, ибо их территория находилась в самом низу спицы, — составляли мирные существа, ориентированные на коллективное проживание. Свои похожие на пчелиные ульи гнезда верхачи строили на ветвях деревьев из шины и собственных засохших фекалий, которые содержали в себе связующее вещество. В одном гнезде могла проживать целая тысяча верхачей. Их самки давали жизнь тварям, именовавшимся плацентоидами — разновидность яиц млекопитающих, где содержался эмбрион. Яйца эти следовало крепить прямо к живой плоти Геи. Таким образом самки никогда не становились настолько беременными, чтобы это составляло помеху при полете, — и в то же время потомство успевало вырасти достаточно, прежде чем выходило из матки. Подобно человеческим младенцам, дети верхачей долгое время оставались беспомощными. Летать они учились лишь шести-семи лет от роду.
Сирокко нравились верхачи. Общение с ними оказывалось намного проще, чем с большинством ангелов. Известно даже было, что порой они заявляются торговать в Беллинзону. Больше, чем любые другие ангелы, верхачи пользовались различными инструментами. Сирокко понимала, что мнение ее нелогично и предвзято. Ведь не были же орлы виноваты в своем бессердечии — все дело заключалось в биологии. Однако ничего со своим мнением Сирокко поделать не могла. За многие годы у нее накопилось множество друзей среди верхачей.
Подобно большинству ангелов, верхачи напоминали очень тощих человечков с гигантскими грудными клетками. Их черные тела блестели. Колени гнулись в обоих направлениях, а вместо ступней были птичьи лапки. Крылья располагались низко на спине, под лопатками. Когда крылья были сложены, суставы «локтей» возвышались над их головами, а кончики длинного махового оперения свисали едва ли не до самых лапок.
Одно роднило ангелов с титанидами. И те и другие были относительно новыми порождениями Геи, сконструированными как вариации на тему человека. Даже с полыми костями, громадными крыльями, развитыми мышцами и полным отсутствием жира летающий человек потребовал от Геи мобилизации всех ее дизайнерских талантов. Более крупные ангелы у обода не могли поднять почти ничего, кроме собственного веса. И жить они предпочитали в отличавшихся низкой гравитацией регионах спиц.
Помимо привычек гнездования, Клан верхачей делился еще по двум признакам. Первый составляла окраска. У самок оперение было зеленым, а у самцов — красным. Хвостовое оперение у обоих полов было черным, если не считать сезонов спаривания, когда самки отращивали павлиньи хвосты и устраивали умопомрачительные представления. Другие внешние половые различия у верхачей отсутствовали.
Отсутствовали у них и имена. Язык верхачей не содержал личных местоимений в единственном числе. Дальше «мы» ангелы не заходили, хотя коллективного разума у них не было. Они существовали как отдельные индивиды.
Такие особенности языка создавали трудности при общении. Но оно того стоило.
Казалось, верхачи совсем не удивились, увидев, как Габи и Сирокко подлетают к их гнезду и садятся, легкие как пух, рядом с большим отверстием наверху. В спице шел дождь, и над отверстием вместо зонтика растянули шкуру смехача. Габи нырнула под шкуру, и Сирокко последовала за ней.
Чертовски странный сон, подумала она. В одну минуту ты летишь, но, как только садишься, мигом обретаешь вес и начинаешь неловко пробираться по гнезду верхачей.
Лестница представляла собой ряд прутьев, вделанных прямо в похожие на саман стенки гнезда. Ангелы цеплялись за прутья своими лапками; Сирокко же ничего не оставалось, кроме как хвататься обеими руками и притворяться, что это и впрямь лестница, с трудом спускаясь вниз. Мало того — эквивалентом удобного кресла у верхачей считалась длинная горизонтальная жердочка. Ангелы восседали на ней без всяких усилий.
Сирокко с Габи пробрались в заднюю часть гнезда, что крепилась прямо к стенке спицы. Повсюду в крошечных кармашках Геиной плоти размещались младенцы верхачей. Некоторые были не больше страусиных яиц, тогда как другие вполне могли посоперничать в размерах с человеческими младенцами и требовали массу заботы, прежде чем отсоединиться от пуповины. Заботой о потомстве занимались все члены клана по очереди. У верхачей не существовало конкретного отца или матери.
Основание птичьего базара плацентоидов было единственным местом в гнезде, достаточно ровным и широким, чтобы пользоваться им как полом. Добравшись туда, Габи и Сирокко уселись, скрестив ноги. Тут Сирокко вспомнила, что неплохо бы предложить подарок. Подходило почти все, что угодно, — верхачи безумно любили все яркое. Подарок считался нормой вежливости. Но на Сирокко не было даже одежды.
На Габи — тоже. Тем не менее с навыком подлинной волшебницы она раскрыла ладонь — и там оказалось старое пластмассовое зеркальце от велосипеда, которое меняло цвет, если его поворачивать. Верхачи были в восторге. Зеркальце переходило от одного к другому.
— Сказочный дар, — заметил один.
— Самый лучистый, — согласился другой.
— Изящный и игривый, — предложил третий.
— Мы трепещем от восхищения, — загорелся четвертый.
— Дар будет бережно храним.
Некоторое время ангелы тараторили, восхищаясь подарком, а когда Габи и Сирокко удалось наконец вставить слово, они в самых экстравагантных выражениях превознесли красоту, остроумие, стать, мудрость и великолепие летных характеристик хозяев гнезда. Они также восхитились птичьим базаром, гнездом, ветвью, крылом, эскадрильей и кланом бесценных верхачей. Одна готовая к случке самочка была так тронута, что немедленно распушила свое роскошное хвостовое оперение в порыве страсти. Хотя Сирокко мало что разглядела в мутном освещении гнезда, она с готовностью присоединилась к остальным в восхвалении плодовитости и совершенства упомянутой самочки в выражениях столь откровенных, что покраснела бы самая отпетая проститутка.
— Примете ли вы немного… пищи? — спросил один из ангелов.
Остальные отвернулись от гостей и погрузились в застенчивое молчание. Для верхачей такое было в новинку. Подобных предложений в общении с людьми они всегда тщательно избегали. Обычай был таков, что вне своего гнезда пищу ни в коем случае нельзя попросить или предложить. Голодающему верхачу из другого гнезда никогда не отказали бы в пище — но почти всякий верхач скорее умер бы, чем попросил об этом.
Предложение сделал низший по статусу индивид гнезда — старый, совсем тощий и, похоже, близкий к смерти самец.
— Решительно невозможно, — с легким сердцем ответила Сирокко.
— Сыты, мы совершенно сыты, — согласилась Габи.
— Еще грамм, и полет будет невозможен, — заверила Сирокко.
— Жир опасен.
— Воздержание суть добродетель.
Ни разу они даже не посмотрели на того ангела, который сделал им это предложение.
Верхачи одобрительно кудахтали и превозносили своих гостей.
Тут Сирокко вдруг вспомнила встречу с тем одиноким верхачом в небе над Япетом, когда смертеангел уносил Адама.
— Так зачем же пришли мы сюда, ко гнезду сему? — спросила Сирокко, адресуя вопрос группе ангелов. Она постаралась говорить как можно мягче, желая вызвать наименьшее смятение среди ангелов.
— О да, вот подлинный интерес, — сказал один.
— Зачем же они пришли, зачем пришли?
— Одна из эфира, другая из сна.
— Сны в гнезде — вот удивительная странность.
— Одна, что горит. Зачем же они пришли?
Габи откашлялась, и все взгляды обратились на нее.
— Пришли мы по тому же делу, что и прежде, — сказала она. — Поднять бунт против Геи, а в дальнейшем подготовить войну против нее, всех ее владений и гнезд.
— Именно! — загорелась окончательно сбитая с толку Сирокко. — Таковы в точности наши намерения. Привлечь… самые блестящие боевые единицы.
— В точности так! — с воодушевлением произнес один ангел.
— О, будь проклят тот день!
— О, гнездо Геи будет низко лежать.
— Тары-бары, — сказал еще один ангел. Именно так они выражались, когда сказать было нечего, но и от беседы уклоняться не хотелось.
— Тары-бары, — согласился другой.
Легко было увидеть в верхачах дружелюбных простофиль, этаких придурков эрудитов с непомерным и невразумительным словарным запасом. На самом же деле все обстояло далеко не так. Английский язык доставлял им подлинную радость — столь нелогичный и разнообразный. А главное — так удачно соответствующий природному стремлению верхачей все запутать, напустить туману и отступить от ясного смысла, когда это только возможно.
— Весьма неистово, произвольно, — предложила Габи.
— О да, весьма-весьма произвольно-неистово. Великие муки.
— И предусмотрительность, экстремальная осторожность.
— Тактика, — сказал один. — Великий словарь тактики. — По тому, как он это сказал, Сирокко поняла, что задан вопрос и что примерный его перевод: «Как нам с нею сражаться?»
Габи изобразила какой-то замысловатый пасс. А в рукаве-то у нее пусто, решила Сирокко. Да и рукава нет. Фея вдруг поняла, что должны чувствовать другие, когда она сама применяет свою нехитрую магию.
Габи достала из ниоткуда красный брусок, в котором Сирокко безошибочно узнала динамит. Да там, собственно, имелся ярлык: «ДИНАМИТ: Сделано в Беллинзоне». Взглянув на брусок, ангелы погрузились в молчание. Сирокко взяла у Габи динамит и повертела в руках. Ангелы хором вздохнули.
— Где ты его взяла? — на миг забыв про остальных, спросила Сирокко. — В Беллинзоне пока ничего такого нет.
— Это потому, что еще килооборот ничего такого там делать не будут, — ответила Габи.
— Эфемера! — взвыл один верхач. — Это же эфемера!
— Нематериальное ничто, — высказал свое мнение другой.
— Еще не сделано? Ах, какой тонкий абсурд! Мы блестяще введены в заблуждение.
— Он не существует, — подвел итог один. — Как вот эта Сирокко.
— Не придираться, — послышалось увещевание.
— Ты не забыла, что это сон? — напомнил Сирокко один из ангелов.
— Динамит! Динамит! Динамит!
— Будет динамит, — согласилась Габи. — Когда придет время воевать с Геей, на некоторое время будет быть динамит.
— Будет быть! Подлинно высокий оборот!
— Истинно, неподдельно!
— Так это… иллюзия? — спросил совсем юный верхач, морща лоб и не спуская глаз с динамита в руках у Габи.
— Блуждающий огонек, — объяснил один.
— Для мебели! Чепуха на постном масле! Вышезакрашенное, нижеупраздненное, мимолетное посмешище! Пустопорожность! — прокричал другой, явно закрывая дебаты.
Негромко шелестя перьями, ангелы таращились на динамит. Тут Габи убрала его туда, откуда он появился, — в будущее, предположила Сирокко.
— Ах, — наконец вздохнул один из ангелов.
— Вот именно, — подтвердил другой. — С таким сгустком силы дел мы понаделаем! — поделился он с Габи.
— Понаделаете, — согласилась Габи. — А сейчас мы вам все про это расскажем.
Что Габи, со многими подробностями, тут же и сделала.
Когда она закончила, последовало традиционное предложение секса. И Сирокко, и Габи из вежливости согласились.
Состоялся галантный ритуал, который всегда напоминал Сирокко кадриль, пока все остальные пели и ритмично хлопали. В партнеры Сирокко достался безупречный представитель породы. Когда акт был «осуществлен», ярко-красные крылья ангела заключили ее в жаркие объятия.
И это Сирокко также находила привлекательным у верхачей. Они ни в малейшей степени не страдали предубеждениями. Первобытный народец, чья культура была насквозь пропитана ритуалами, обычаями и традициями, находил в себе нужную гибкость. При визите к верхачам предложение секса делалось в высшей степени серьезно, и акт вовсе не симулировался. А формализовали они этот ритуал исключительно в целях общения с человеческими визитерами. Реальный секс с верхачами выглядел нелепо для обоих партнеров. Самец лишь слегка коснулся Сирокко своим крошечным, незаметным пенисом — и все остались довольны. Сирокко было приятно. В каком-то смысле она даже почувствовала, что ее любят.
Сирокко почти забыла, что это сон, пока они с Габи не приземлились на черный пляж и она не увидела собственное спящее тело. Неподалеку, сложив под собой ноги, сидел Менестрель. Находясь в сонном состоянии, он занимался резьбой по дереву. Потом поднял голову и кивнул им обеим.
Поцеловав Габи на прощание, Сирокко стала смотреть, как та улетает. Затем она зевнула, потянулась и посмотрела вниз, на саму себя. «Пора просыпаться», — с некоторой иронией подумала Сирокко.
И снова ее удивило, как легко фантазия становится обыденностью. Сирокко опустилась на колени рядом со своим спящим телом, вспоминая, как это было в прошлый раз, и навалилась на него.
Она охнула, ощутив под собой вместо песка теплую, мускулистую плоть. Какое-то мгновение Сирокко лежала, распростершись на спящем теле, а затем подскочила так, будто улеглась на муравейник. В диком ужасе она смотрела, как другая Сирокко зашевелилась, поднесла руку к лицу… а затем слегка повернулась на бок и снова погрузилась в сон.
Обернувшись, она заметила, что Менестрель на нее смотрит. Интересно, что он видит? Сирокко чуть было его об этом не спросила.
— Я просто не готова, — сказала она вслух. Но затем вздохнула, снова опустилась на колени и нерешительно коснулась себя. Опять не вышло. Под ее рукой было лишь тело крупной, сильной на вид, загорелой и не слишком миловидной женщины.
Она взяла другую Сирокко за руку. Та слегка зашевелилась, что-то бормоча. Затем открыла глаза и резко села.
Момент легкого головокружения — и там осталась одна Сирокко. Она быстро огляделась и никого не заметила.
— Только ты да я, да мы с тобой, — сказала она себе и пошла к Менестрелю.

Эпизод двадцать пятый

Историки, когда в Беллинзоне таковые появились, так и не смогли прийти к общему мнению по поводу того, когда именно произошла перемена. Город рождался в хаосе, рос в беспорядке, был покорен в смятении. Какое-то краткое время в исправительно-трудовых лагерях находилось столько же заключенных, сколько свободных людей ходило по улицам.
Даже после воздушного налета Конел, проводя свои неформальные опросы горожан, не зафиксировал ни резкого скачка морали, ни стремительного роста популярности Сирокко Джонс. Он предположил, что вышло просто-напросто случайное стечение обстоятельств.
Однако невесть по какой причине где-то между шестым и девятым килооборотом после вторжения Сирокко Беллинзона перестала быть драчливым скопищем отдельных индивидов и превратилась в сообщество — в пределах человеческого понимания данного слова. Нет, люди не стали ни с того ни с сего обниматься и провозглашать себя братьями и сестрами. По-прежнему существовали глубинные и устойчивые разногласия, причем самые резкие — в Совете. Но тем не менее к концу девятого килооборота Беллинзона обрела и свое лицо, и свою цель.
Поразительную роль в этом сыграл футбол.
Благодаря истовой страсти Змея, а также организаторским способностям Робин и самоотверженной работе уполномоченного по паркам вскоре были сформированы две лиги по десять команд в каждой — и это только для взрослых. А были еще юношеские и детские команды. Вскоре потребовалось построить второй стадион, где при скоплении немалого числа зрителей велась нешуточная борьба. Появлялись местные герои, рождалась внутригородская конкуренция. Было о чем переговорить в барах после тяжелой рабочей смены. Порой случалось и подраться. Титанидская полиция получила инструкции не вмешиваться до тех пор, пока в ход шли только кулаки. Когда же распространились слухи насчет той беспрецедентной поправки к закону, где давалось послабление, последовало несколько диких драк, несколько человек было ранено… а мэр ничего не сделала. Но даже это, казалось, укрепило дух общности. Более холодные головы начали вмешиваться и останавливать завязывающиеся побоища, пока новоиспеченные граждане учились терпеть друг друга.
Носов, однако, еще поломали немало.
Сыграло свою роль и отбытие Свистолета. В один прекрасный день дирижабль просто уплыл и больше не вернулся. Казалось, людям стало легче дышать. Свистолет был слишком зримым символом угнетения. Конечно, всего лишь древний пузырь с водородом, совершенно безвредный, — но людям не нравилось, что он там висит. Они безумно рады были видеть, как он улетает.
Титанид стало гораздо меньше, и они уже не так бросались в глаза. Оккупационное воинство к моменту прибытия Сирокко от Источника по сути дела сократилось наполовину. И еще раз наполовину килооборот спустя. Человеческая полиция заполняла образовавшиеся бреши, а титаниды вмешивались только в крайних случаях. Гражданские преступления их уже никак не касались.
Улучшалось и качество, и количество поставок продовольствия, — улучшалось по мере того, как под культивацию отводились все новые акры земли, а на старых люди обучались лучшему ведению хозяйства. На рынках, по неуклонно снижающимся ценам, стало продаваться мясо смехачей. Благодаря системе земельных займов появились самостоятельные фермеры, и никто не удивился, когда выяснилось, что их труд куда продуктивней принудительного.
Инфляция так и осталась проблемой, однако — согласно бессмертному выражению в одном из отчетов Искры — «Темпы роста темпов роста падают».
Большинство, впрочем, считало, что главной причиной духовного подъема является самая очевидная — трусливая и ничем не спровоцированная — атака, нанесенная, как впоследствии выяснилось, Шестым Крылом Штурмовиков Гейских Военно-воздушных сил, базировавшихся в Япете. Шестое крыло состояло из одного люфтмордера и девяти бомбадулей, что с визгом налетели с востока в первый же ясный день после многих декаоборотов дождя, обрушиваясь на ни в чем не повинных людей, вышедших на улицы насладиться непривычным теплом.
Выражение «трусливая и ничем не спровоцированная» было использовано Трини в ее речи двадцать оборотов спустя, когда люди все еще разбирали завалы. Трини даже позволила себе еще большую несдержанность. Пылая нелогичной, но чистосердечной яростью, она тогда назвала атаку «днем, что навеки останется в памяти как день подлости».
Если не считать слова «день», фраза вышла удивительно точной.
— Не иначе, как Гея, черт бы побрал ее поганую шкуру, решила мне помогать, — сказала Сирокко на очередном собрании Совета. — Она вручает мне Пирл-Харбор на тарелочке с голубой каемочкой, а заодно и победу. Должно быть, она отчаянно желает меня выманить. Тварь знает, что при таком подъеме патриотизма я просто обязана буду вскоре к ней заявиться.
Шестое Крыло Штурмовиков нанесло городу значительный урон. Будь атака продолжена и присоединись к ней Восьмое Крыло, которое, по сведениям Сирокко, базировалось в Метиде, город вполне мог бы превратиться в пылающие развалины.
Однако Военно-воздушные силы Беллинзоны прибыли как раз вовремя.
Сам факт, что в Беллинзоне, оказывается, есть Военно-воздушные силы, стал новостью для многих горожан, которые осмелились выйти из укрытия и с благоговением наблюдали, как «Стрекозы», «Богомолы», «Мошки» и «Комары» схватываются с бесчинствующими аэроморфами в смертельном бою. Чего не знал никто — так это того, что ВВС Беллинзоны с самого начала имели над Шестым Крылом превосходство в огневой мощи. С земли такого впечатления не создавалось. Быстрые и шумные бомбадули волочили за собой громадные клубы черного дыма и, атакуя, злобно плевались огнем. Самолеты же Беллинзоны, казалось, были изготовлены из проволоки и целлофана. Но повороты и зигзаги они выполняли с легкостью просто поразительной, а их вооружение, хоть особого шума и не поднимало, определенно показало себя с лучшей стороны. Три «Богомола» порядком измучили громадного, тяжеленного люфтмордера, пока тот, визжа от боли, в ослепительной вспышке пламени не взорвался на склоне холма. Тогда-то по рядам испуганных беллинзонцев и пронесся гул восторженных выкриков.
Вышел бы полный разгром гейских штурмовиков, если бы не мало-опытность некоторых беллинзонских пилотов. Один умудрился налететь прямо на хитроумного бомбадуля, потерял крыло и рухнул в море. Выловленное оттуда тело в сопровождении стихийного кортежа пронесли по бульвару Оппенгеймера. Впоследствии первому герою Гейской войны воздвигли памятник.
Так что победа в битве при Беллинзоне определенно стала важным звеном происшедшей с городом перемены. Однако решающий фактор этой перемены проявился после возвращения Сирокко от Источника.
Сирокко сделалась общественной фигурой.
Целый гектаоборот все проулки Беллинзоны были увешаны рекламными плакатами с ее физиономией. Были там героические лозунги, позаимствованные с тех громадных знамен с Лениным и Сусловым, что некогда носили по Москве в праздник Первомая. Глядя на них, любой терял последние сомнения в том, что Сирокко Джонс горой стоит за равенство, братство и трехразовое питание.
Доски объявлений были преобразованы в центры новостей — в целые стены, покрытые различными сообщениями, статьями и результатами футбольных матчей. Быстро развивалась только-только оперившаяся газетная индустрия; пока всего-навсего четыре-пять периодических и скудных изданий. Индустрию эту по-тихому прибрали к рукам. С редакторами провели разъяснительные беседы; одного даже посадили в тюрьму. Начали появляться статьи про Гею, про Новую Преисподнюю, про слухи о приготовлении к войне на Востоке. То, что статьи были правдивы, никак не меняло того факта, что беллинзонская пресса находилась под жестким контролем государства. Многим в правительстве это не нравилось. Примерно столько же власть имущих считало, что идея просто превосходная. Либералы и социалисты, выяснила Сирокко, всюду существуют примерно в равных количествах.
Стюарт и Трини ненавидели такую политику, хотя и не были борцами за свободу общества. Они беспомощно наблюдали, как Сирокко сжимает руки на горле общественного мнения. И понимали, что раз она способна поддерживать обнадеживающую безопасность и душить мнение оппозиции, то может оставаться мэром хоть до самой смерти. Что в ее случае могло составить еще тысячелетие.
С другой стороны, была надежда, что Сирокко не проживет и килооборота.
Она стала появляться на публике. Проводились митинги, съезды, парады. Сирокко входила прямо в людские скопления, жала руки, целовала детишек, виделась с главами общин. Она перерезала ленточки на торжественных открытиях новых муниципальных зданий.
Сирокко произносила речи. Не просто речи, а очень хорошие речи. Хорошими они бывали по тем же причинам, по которым волнующими оказывались рекламные плакаты: Сирокко просто нашла людей, способных правильно рисовать и писать. А когда нашла, то усадила за работу.
И все было весьма хитроумно. Даже Стюарту и Трини пришлось это признать. В присутствии Сирокко они сразу ощущали силу, которая, казалось, исходит от этой женщины, — силу, которая заставляет чувствовать себя рядом с нею защищенным и думать о ней только хорошее, когда ее уже рядом нет. Сирокко могла быть такой, какой требовала ситуация. В толпе она для каждого была «своим парнем». На трибуне она загоралась, воспаряла… или била в набат, когда говорила об угрозе со стороны Геи.
Трини стала звать ее Харизма Джонс — за глаза, разумеется. Теперь, к счастью, всегда можно было знать, что мэра поблизости нет. Больше не случалось тех таинственных появлений. Но Сирокко казалась вездесущей.
И в этом, понимала Трини, для мэра таилась большая опасность. Кроме восторженно принимавших ее по-прежнему оставались и те, кто ее ненавидел. За три килооборота были две попытки покушения. Будь Сирокко более доступна раньше, таких попыток было бы куда больше.
Теперь же, в толпе, она представляла собой прекрасную мишень. Будь людям доступно огнестрельное оружие, у нее не осталось бы и шанса. А так на нее бросались с ножом — и погибали в считанные секунды. Сирокко была так умела, что ей даже не особенно требовалась помощь телохранителей.
Пока. В один прекрасный день где-нибудь подальше от нее встанет очень меткий лучник…
Тем временем жизнь в Беллинзоне становилась все лучше.
И когда Сирокко начала формировать армию, ничто не могло показаться более естественным.

Эпизод двадцать шестой

— Не нравятся мне все эти затеи с армией, — сказала Робин.
— Да? Отчего же? Везде равные возможности. Мужские полки и женские полки. Платят хорошо, кормежка чертовски…
— Интересно, когда ты дурачиться перестанешь.
— Пойми, Робин, когда речь заходит об армии, я все время дурачусь. Иначе просто не выходит.
Робин взглянула на Сирокко Джонс. Та сидела верхом на Менестреле, в то время как сама Робин удобно устроилась на Валье. Поблизости неуклюжим и очаровательным галопом всех юных титанид носилась малышка Тамбурин, наслаждаясь воспитательной прогулкой со своей передоматерью, Менестрелем и двумя женщинами.
Фея, Капитан, Мэр… Демон. Все это была Сирокко Джонс, старинная подруга Робин. Видеть ее на людных митингах на стадионе, следить, как толпа восторгается каждым ее словом… слишком уж все это напоминало Робин исторические фильмы про политиков прошлого, сладкоречивых мерзавцев, что вели свои народы к катастрофе. Стоя на трибуне с воздетыми руками, упиваясь бурным одобрением толпы, Сирокко казалась незнакомкой.
И все же в те редкие случаи, когда с ней удавалось остаться наедине, это была прежняя Сирокко. Конечно, она и так немного давила на тебя своей личностью, но это было совсем другое дело.
Казалось, Фея почувствовала настроение Робин. Она повернулась к ней и покачала головой.
— Помни, что я тебе сказала тогда в Клубе, — посоветовала Сирокко. — Еще когда мы все только планировали. Я сказала, что многое тебе очень не понравится. Но я просила тебя не забывать, что все не так, как кажется.
— Посадить того редактора в тюрьму… меня до сих пор от этого тошнит. Ведь он замечательный человек.
— Знаю. Я от него без ума. Когда это закончится, я использую все свое оставшееся влияние — если буду жива — чтобы ему непременно воздали по заслугам. Быть может, сделаю его главой института журналистики… а он всю оставшуюся жизнь будет меня ненавидеть. И не без причины.
Робин вздохнула:
— Проклятье. Как только ты окончательно удалишься от дел, Трини опять бросит его в тюрьму. Если не Трини, то Стюарт.
Направлялись они на запад — в самое сердце тьмы Диониса. Титаниды уже пронесли их через «непроходимые» джунгли и «неприступные» горы примерно с такой же легкостью, с какой пара танков проходит по мощеной дороге. Они уже переплыли Офион и теперь приближались к центральному тросу Диониса. Все здесь напоминало земную ночь, когда в небе светит полная луна. Позади вдоль колеса изгибался Япет, а впереди лежала Метида. Оба региона отбрасывали на Дионис достаточно света, чтобы титаниды разбирали дорогу. Тамбурин носилась слева и справа от главной тропы, но всегда возвращалась по нежному призыву Вальи и никогда не попадала в беду. Титанидский молодняк вообще никогда не нарывался на неприятности.
Сирокко так и не сказала про цель путешествия. Робин сначала думала, что центральный трос станет лишь ориентиром на их пути к месту назначения, но, когда они туда добрались, титаниды остановились.
— Будем рады сопровождать тебя, Капитан, — сказала Валья. — Это место угрозы для нас не содержит.
Валья имела в виду тот инстинктивный страх, который титаниды испытывали к центральным тросам, а точнее — к живущим под ними существам. Двадцать лет назад, оказавшись в ловушке под завалом центрального троса Тефиды, Робин и Крис столкнулись с кошмарной задачей. Им требовалось провести Валью вниз по спиральной лестнице, что заканчивалась в логове самой Тефиды — капризной, одержимой, вселяющей ужас и, к счастью для всей троицы, близорукой меньшей богини. Вальин показатель интеллекта снижался с каждой ступенькой, пока на дне она не сравнялась разумом с обычной лошадью, сделавшись при этом вдвое норовистее. Та встреча для Вальи закончилась сломанными передними ногами, а для Робин — кошмарными воспоминаниями.
С этим страхом титаниды ничего поделать не могли. Его в них заложила сама Гея.
Но Дионис был мертв — и это, очевидно, составляло разницу.
— Спасибо за предложение, друзья мои, но я предпочту, чтобы вы подождали здесь. Наше дело много времени не займет. А вам предоставится возможность поучить вот эту бестолочь зачаткам того добронравия и благородства, которыми так славится ваша раса и которых этой несчастной так прискорбно недостает.
— Эй! — запротестовала Тамбурин и прыгнула на Сирокко. Та уклонилась, а потом схватила малышку и с притворной свирепостью принялась с ней бороться, пока юная титанида не разразилась смехом, слишком бурным, чтобы продолжать игру. Тогда Сирокко растрепала ей волосы и взяла за руку Робин. Вместе они вошли в трос.
Вниз по лестнице Диониса вели двадцать тысяч ступенек, каждая по двадцать пять сантиметров. Даже при четвертной гравитации это было чертовски много.
Сирокко захватила мощный фонарик на батарейках. И Робин была ей за это благодарна. Естественный свет, исходивший от существ, именуемых светляками, что липли к высокому сводчатому потолку, был мутно-оранжевый. Кроме того, на довольно длинных отрезках колоний светляков не было вовсе. Долгое время они спускались молча.
Робин понимала, что ей скорее всего не представится лучшей возможности поговорить с Сирокко о том, что так ее мучило. В последнее время у нового, усовершенствованного, популярного мэра находилось мало времени для разговоров с друзьями.
— Наверняка ты про нас с Конелом знаешь.
— Конечно, знаю.
— Он хочет снова со мной жить.
— Зачем ты его выставила?
— Я его не… — Но она его выставила. «Ладно, в этом можно признаться», — решила Робин. Случилось это почти килооборот назад, и спала она с тех пор совсем мало. Просто отвыкла спать одна, убеждала себя Робин, точно зная, что дело не только в этом.
— Думаю, отчасти тут Искра повлияла, — сказала она. — Она мне как живой укор. Я чувствую вину. Я хотела снова с ней сблизиться.
— Ну и как, удачно?
— Бесчувственная ханжа, подлая, сопливая… — Усилием воли Робин прервалась, пока вся ярость не вырвалась наружу. — Вся в меня, — беспомощно призналась она.
— Неправда. И это нечестно по отношению к ней.
— Но я…
— Послушай минутку, — перебила Сирокко. — Я много об этом думала. Думала с того самого пира, когда мы дали клятву и начали планировать захват Беллинзоны. Я…
— Так ты еще тогда знала?
— Терпеть не могу, когда друзья попадают в такую беду. Я держалась в стороне только потому, что в подобных делах люди советов не любят. Но кое-какие мысли у меня есть. Если желаешь.
Робин не желала. Она давно уже уяснила, что планы и наблюдения мэра обычно оказываются именно тем, что нужно. И очень часто именно тем, чего ни в какую делать не хочется.
— Да, желаю, — отозвалась она.
Робин отсчитала триста ступенек, прежде чем Сирокко снова заговорила. «Великая Матерь, — подумала маленькая ведьма. — Дело, наверное, и правда табак, если ей требуется столько времени, чтобы подобрать нужные слова. За кого же она меня принимает?»
— Искра еще не уяснила для себя разницы между злом и грехом.
Робин отсчитала еще пятьдесят ступенек.
— Я тоже, наверное, — наконец сказала она.
— Я, естественно, считаю, что я-то для себя ее уяснила, — усмехнувшись, продолжила Сирокко. — Позволь мне сказать, что я на самом деле думаю, а потом решай как знаешь.
Еще десять ступенек.
— Грех — это нарушение законов племени, — сказала Сирокко. — Во многих земных сообществах то, что ты практиковала на Ковене, считалось грехом. Есть и другое слово. Извращение. Исторически так сложилось, что большинство людей видели в гомосексуализме извращение. Далее. Я слышала штук сто теорий насчет того, почему люди бывают гомосексуальны. Доктора утверждают, что это идет из детства. Биохимики уверены, что все дело в каких-то веществах, поступающих в мозг. Воинствующие голубые орут, что быть голубым хорошо, и так далее. Вы там, на Ковене, говорите, что мужчины — порождение зла и что только злая женщина станет вступать с ними в связь. У меня лично нет никакой теории. Мне просто наплевать. Мне без разницы, гомосексуален там кто-то или гетеросексуален. Но для тебя есть разница. И существенная. По твоим представлениям, поделившись с мужчиной священным знанием, ты согрешила. Ты стала извращенкой.
Еще пятьдесят ступенек, пока Робин все обдумывала. Ничего нового тут для нее не было.
— Сомневаюсь, поможет ли мне все это, — наконец сказала она.
— Я не обещала помочь. Думаю, твоя единственная надежда — взглянуть на все объективно. Я попыталась. И пришла к выводу, что по непонятным для меня причинам некоторые люди ведут себя так, а другие иначе. На Земле, с ее общественной установкой быть гетеросексуалом, всегда находились те, таковыми не являвшимися. На Ковене — все то же самое, но в зеркальном отображении. Полагаю, там тьма-тьмущая несчастных женщин. Вероятно, они даже не догадываются, что же делает их несчастными. Возможно, им это снилось. Греховные сны. Но их проблема заключается в том, что — неважно, по каким причинам: биологическим, поведенческим, гормональным, — они… ну, скажем, с точки зрения Ковена, они розовые. Они были бы куда счастливее с партнерами-мужчинами. Не знаю, рождаешься ты розовой или становишься — будь то на Земле или на Ковене. Но я думаю, что для Ковена ты извращенка.
Лицо Робин запылало, но она не нарушила ритма долгого спуска. Лучше было выяснить все до конца.
— Ты думаешь, мне следует быть с мужчиной?
— Не все так просто. Что-то в твоей личности переплетается с чем-то в личности Конела. Будь он женщиной, счастливей тебя в Гее сейчас никого бы не было. Но раз он мужчина — ты одна из самых несчастных. И все потому, что ты купилась на большую ложь Ковена — пусть даже ты думаешь, что уже достаточно для этого повзрослела. Миллионы земных мужчин и женщин купились на большую ложь земной культуры — и умерли такими же несчастными, как ты сейчас. Уверяю тебя, все это очень глупо.
— Да, но… черт побери, Сирокко. Я и сама это понимаю. Мне тоже приходили в голову эти мысли…
— Но ты не очень успешно с ними боролась.
— А как насчет Искры?
— Насчет Искры? Если она не сможет принять тебя такой, какая ты есть, значит, она не та, кем ты ее надеялась увидеть.
Несколько сот шагов Робин об этом думала.
— Она взрослая, — сказала Сирокко. — И сама вправе принимать решения.
— Я знаю. Но…
— Она воплощает в себе неумолимую ковенскую мораль.
— Но… могу я помочь ей с этим покончить?
— Нет. Я даже не уверена, способна ли ты вообще ей помочь. Впрочем, — может, мне и не следует об этом говорить — но думаю, только время решит твои проблемы. Время и одна титанида.
Робин хотела об этом расспросить, но Сирокко больше ничего не сказала.
— Так, по-твоему, я должна позволить Конелу вернуться?
— Ты его любишь?
— Иногда кажется, что да.
— Я не очень многое знаю с уверенностью, но одно я знаю точно. Только любовь действительно кое-чего стоит.
— Я с ним счастлива, — призналась Робин.
— Вот и хорошо.
— Мы… нам хорошо в постели.
— Тогда просто глупо проводить время где-то еще. Это очень подходило бы твоей прапрапрабабке. Да, ты происходишь от длинной череды лесбиянок, но в крови у тебя есть что-то от извращенки.
Еще сотня шагов, потом еще одна.
— Ладно. Я подумаю, — сказала Робин. — Ты объяснила мне, что такое грех. А что такое зло?
— Знаешь, Робин… зло я узнаю, когда его вижу.
Для дальнейшей беседы времени просто не осталось. Робин вдруг с удивлением поняла, что они оказались на самом дне лестницы Диониса.
Здесь было совсем иначе, чем у других региональных мозгов. Робин уже довелось повидаться с тремя из них: Крием, по-прежнему преданным Гее; Тефидой, ее врагом; и Тейей, одной из сильнейших союзниц Геи. Двенадцать региональных мозгов решили, кто на чьей стороне, еще давным-давно, во время Океанического Бунта, когда сама земля сделалась неверна Гее.
Несчастьем для Диониса было оказаться между Метидой и Япетом, двумя сильнейшими и активнейшими сподвижниками Океана. Когда разразилась война, зажатый в клещи Дионис был смертельно ранен. Умирал он долго, но теперь уже лет пятьсот был мертв.
На дне лестницы царил мрак. Шаги звучали гулко. Во рву, что окружал массивную коническую башню, прежде бывшую Дионисом, было сухо. В то время как Тефида сияла красным внутренним светом, представляясь бдительной и разумной даже в полной неподвижности, Дионис явно был трупом. Некоторые части башни уже обрушились. Сквозь зияющие дыры Робин даже сумела разглядеть решетчатую внутреннюю структуру. Когда на нее попал луч фонарика Сирокко, посыпались мириады зайчиков.
Потом фонарик повернулся в другом направлении, и отражений там оказалось всего два. Два одинаковых отсвета располагались в двух метрах друг от друга, находясь внутри большого сводчатого входа в туннель. Впечатление было такое, будто в туннеле стоит поезд.
— Давай, Наца, выползай, — прошептала Сирокко. Сердце Робин едва не выскочило из груди. Память вернула ее на двадцать лет назад и даже раньше…
…к тому дню, когда ей, совсем юной девушке, подарили крошечную змейку, южноамериканскую анаконду, Eunectes murinus. Змейка должна была стать ее демоном. Демоном Робин — никаких там кошечек или ворон; нет, у нее будет змея. Робин назвала анаконду Нацей, что на одном из земных языков означало «свинка», увидев, как та разом сожрала шесть перепуганных мышей.
…ко дню прибытия в Гею, когда Наца сидела в сумке у Робин, испытывая страх и замешательство после знакомства с таможенным досмотром, а также с низкой гравитацией. В тот день Наца трижды укусила Робин.
…к тому дню, когда Робин потеряла Нацу где-то в подземелье между Тефидой и Тейей. Они с Крисом тогда долго ее искали, раскладывали приманки, без конца окликали, но все без толку. Крис пытался убедить Робин, что змея непременно найдет себе пищу во мраке, что она не пропадет. Робин все пыталась в это поверить, но так и не смогла.
Предполагалось, что ведьма до конца своих дней не должна расставаться со змеей. Она рассчитывала состариться вместе с рептилией. Робин знала, что анаконды вырастают до десяти метров в длину и со временем вдвое перевешивают обычного питона. Воистину замечательная змея эта анаконда…
Наца издала такое шипение, что по спине у Робин побежали мурашки. Должно быть, такие звуки, хотя и не столь глубокие и громкие, раздавались в болотах мелового периода. Да, замечательная змея… но ведь такими огромными они не вырастают.
— Тсс… Сирокко… давай-ка мы…
Наца двинулась с места. Наверняка с самого сотворения мира не рождалось подобного пресмыкающегося. Увидев, как ползет Наца, тираннозавр с воем удрал бы в кусты, росомаха бы обделалась, а львов и тигров хватил бы сердечный удар.
И сердце Робин чуть не остановилось.
Голова анаконды показалась из туннеля и замерла. Один ее скользящий взад и вперед язык вдвое превышал в обхвате взрослую анаконду Голова змеи была совершенно белая. Размером она оказалась как раз с тот локомотив, что вначале примерещился Робин во тьме. Золотистые глаза поблескивали из узких черных щелок.
— Поговори с ней, Робин, — прошептала Сирокко.
— Да ты что? — испуганно зашипела Робин. — По-моему, ты просто не понимаешь. Пойми, анаконда — не щенок и не котенок.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь! О них можно заботиться, но ими нельзя владеть. Они переносят тебя только потому, что ты слишком большая, чтобы тебя сожрать. Если она голодна…
— Она не голодна. Клянусь, Робин, мне кое-что про нее известно. Игра здесь идет по-крупному. Ты ведь не думаешь, что она на одних цыплятах и кроликах такой вымахала, правда?
— Я вообще не могу поверить, что она такой вымахала! За двадцать лет? Это немыслимо.
Снова послышался звук скольжения, и еще двадцать метров анаконды появилось из темного туннеля. Затем змея помедлила и опять попробовала языком воздух.
— Она меня не вспомнит. Она же не ручная, черт побери. Мне приходилось очень осторожно с ней обращаться, но даже тогда она меня кусала.
— Честное слово, Робин, она не голодна. Но даже будь она голодна, такая мелочь, как мы, ее не интересует.
— Не понимаю, чего ты от меня хочешь.
— Просто не отступай и поговори с ней. Скажи ей то же, что обычно говорила двадцать лет назад. Позволь ей к тебе привыкнуть… и не убегай.
Так Робин и поступила. Они стояли в трех-четырех сотнях метров от змеи. Каждые несколько минут та немного подползала, и из туннеля появлялись еще пятьдесят ее метров. Казалось, метры эти у анаконды никогда не кончатся.
Настал момент, когда громадная голова оказалась от них совсем неподалеку. Робин знала, что будет дальше, и собралась с духом.
Огромный язык вылез из пасти. Он слегка коснулся предплечий Робин, немного поиграл с тканью ее одежд, скользнул по волосам.
И — ничего.
Касания языка были влажные и холодные, но вовсе не противные. И тут Робин каким-то образом поняла, что змея ее помнит. Язык, казалось, передавал от анаконды к Робин некий знак: «Я тебя знаю».
Наца двинулась снова, громадная голова чуть приподнялась над полом, и Робин оказалась в полукруге белой туши, что вздымалась у нее над головой. Один наводящий ужас желтый глаз разглядывал ее со змеиной задумчивостью, но Робин почему-то было не страшно. Голова немного наклонилась…
Робин вспомнила, что прежде нравилось Наце. Порой она указательным пальцем терла макушку змеи. Наца сразу откликалась, обвивала ее руку и требовала еще.
Тогда Робин вытянула руки и обоими кулаками потерла гладкую кожу на макушке змеи. Та издала относительно негромкое шипение — не громче гудка заходящего в порт океанского лайнера — и чуть подалась назад. Язык ее снова коснулся Робин. Затем Наца подползла с другой стороны и наклонила голову, чтобы ее еще погладили.
Сирокко медленно к ним подошла. Наца безмятежно наблюдала.
— Ну вот, — тихо сказала Робин. — Я с ней поговорила. Что дальше?
— Очевидно, она не просто анаконда, — начала Сирокко.
— Еще как очевидно.
— Не знаю, что ее так изменило. Питание? Низкая гравитация? Но, так или иначе, что-то ведь изменило. Она приспособилась к подземной жизни. Я ее раза два-три тут замечала — с каждым разом она становилась все больше и держалась от меня в стороне. У меня есть повод считать, что теперь она куда разумнее, чем была.
— Почему?
— Один друг сказал мне, что так может получиться. Когда я в прошлый раз с нею встретилась, я сказала, что, если она хочет увидеться со своей старой подругой, пусть ждет меня здесь, в Дионисе. И вот — пожалуйста.
Робин изумилась, но начала испытывать некоторые подозрения.
— А цель?
Сирокко вздохнула:
— Ты спрашивала, что такое зло. Быть может, это оно и есть. Я долго об этом думала, но боюсь, никак мне не справиться с тем, что может показаться злым по отношению к змее. Не думаю, что она любит Гею. Но так или иначе все, что я могу — это предложить. Остальное зависит от тебя и от нее.
— Что предложить?
— Чтобы ты попросила ее следовать за нами в Гиперион. А там — убить Гею.

Эпизод двадцать седьмой

Искра смотрела на Верджинель и пыталась скрыть разочарование.
— Ты устала? Все дело в этом?
— Нет, — ответила Верджинель. — Просто мне сегодня… не до беготни.
— Ты себя плохо чувствуешь? — Искра не могла припомнить ни единого случая, когда титанида пожаловалась хотя бы на головную боль. Все они отличались отменным здоровьем. Не считая сломанных костей и серьезных внутренних повреждений, мало что могло заставить титаниду надолго выйти из строя.
Хотя, конечно, это ее право. Искра никогда не питала иллюзий насчет того, что Верджинель — ее собственность. Или что она может распоряжаться временем титаниды. И все же с тех пор, как они прибыли в Беллинзону, их прогулки уже вошли в привычку. Искра упаковывала в рюкзак побольше еды для пикника, и они галопом мчались в какое-нибудь отдаленное, жуткое местечко среди гор. Искра опасалась за свою жизнь, одновременно осознавая, что угроза на самом деле смехотворно мала. Они ели и болтали о том о сем. Потом Искра дремала, а Верджинель переживала свой сонный период.
Поначалу каждый гектаоборот они неизменно отправлялись на прогулку. Но по мере того как занятость Искры росла, она находила для этих прогулок все меньше и меньше времени. И все же они составляли ее единственное отдохновение — единственное спасение от бесконечных, отчаянно скучных цифр. Футбол ей надоел. Пить она не пила.
— Что ж, тогда, быть может, завтра, — сказала Искра, воспользовавшись обычной для беллинзонцев фразой, означавшей «после моего следующего сна».
К ее удивлению, Верджинель заколебалась, затем отвернулась.
— Вряд ли, — неохотно отозвалась титанида.
Искра бросила тяжелый рюкзак на деревянную мостовую и уперла руки в бока.
— Так. У тебя явно что-то на уме. По-моему, у меня есть право это знать.
— Не уверена, — сказала Верджинель. Ее несомненно что-то мучило. — Может, Тамбурин захочет с тобой прогуляться. Давай я ее попрошу?
— Тамбурин? А почему она? Потому что она еще ребенок?
— Она с легкостью сможет тебя везти.
— Да не в этом же дело, Верджинель! — Усилием воли Искра подавила в себе гнев и сделала следующий заход.
— Так ты говоришь… ты не хочешь гулять со мной сегодня, завтра… ты вообще больше не хочешь со мной гулять?
— Да, — с благодарностью кивнула Верджинель.
— Но… почему?
— Тут дело не в «почему», — смущенно призналась она.
Искра прокрутила фразу у себя в голове, пытаясь уяснить смысл. Дело не в «почему». Но ведь всегда есть «почему». Титаниды народ правдивый, но порой всей правды они не говорят.
— Я тебе больше не нравлюсь? — спросила Искра.
— Ты мне по-прежнему нравишься.
— Тогда… если ты не можешь сказать почему, скажи хотя бы, что… что изменилось? Ведь что-то изменилось?
Верджинель неохотно кивнула.
— У тебя в голове, — наконец сказала титанида. — Там кое-что растет.
Искра невольно поднесла ладонь ко лбу. Она сразу же подумала про Стукачка и почувствовала, как по всему телу побежали ледяные мурашки.
Но ведь не всерьез же она.
— Я думала, оно быстро отомрет, — продолжила Верджинель. — Но ты все время его подкармливаешь, и скоро оно сделается таким большим, что уже не убьешь. Я горько тебя оплакиваю. И хочу попрощаться с тобой сейчас, прежде чем это что-то пожрет ту Искру, которую я любила.
Девушка опять изо всех сил попыталась уяснить смысл, и на сей раз кое-что получилось.
— Это как-то связано с моей матерью?
Верджинель улыбнулась, радуясь тому, что Искра ее поняла.
— Да. Конечно. Ты попала в точку.
Искра почувствовала, как ее снова захлестывает гнев. И на сей раз она не была уверена, что с ним удастся совладать.
— Слушай, черт тебя подери, если Робин тебя на это подбила…
Верджинель отвесила ей пощечину. Для титаниды это был совсем слабый удар. Искра даже не упала.
— Значит, Сирокко, да? Она сказала тебе, что я…
Верджинель дала ей еще пощечину. Искра почувствовала на губах кровь. И заплакала.
— Прости меня, пожалуйста, — сказала Верджинель. — Но у меня тоже есть гордость. Никто тебе козней не строит. Я не позволила бы сделать себя орудием чьих-то планов по примирению тебя с твоей матерью.
— Это не твое дело!
— Совершенно верно. Это совсем не мое дело. У тебя своя жизнь, и ты должна поступать так, как считаешь правильным. — Она повернулась и направилась было прочь.
Искра бросилась вслед за титанидой и схватила ее за руку.
— Подожди. Пожалуйста, Верджинель, подожди. Я… что я могу сделать?
Верджинель со вздохом остановилась:
— Я знаю — у тебя и в мыслях не было поступать невежливо, но у моего народа считается грубостью предлагать советы в подобных ситуациях. Я не могу за тебя решать.
— Помириться с матерью, значит? — горько сказала Искра. — Сказать ей, что она запросто может… нарушать все торжественные клятвы… якшаться с этим…
— Не знаю, поможет ли это тебе. Я… я и так уже слишком много сказала. Иди к Тамбурин. Она совсем еще молода и некоторое время не будет этого замечать. Ты сможешь ездить с ней на прогулки.
— Не будет замечать… Значит, другие титаниды тоже замечают?..
Чудовищность этой мысли потрясла Искру. Она почувствовала себя раздетой. Неужели все ее тайные помыслы видны любой титаниде?
Что же они видят?
Верджинель сунула руку в сумку и достала оттуда небольшую деревянную дощечку — на таких титаниды вырезали свои творения.
Там была изображена девушка, в которой нетрудно было узнать Искру. Девушка сидела в ящике с каменным выражением на лице. Снаружи были остальные — Робин? Конел? Верджинель? — не столь ясно узнаваемые, но все в разных скорбных позах. Искра поняла, что ящик вполне может быть гробом. Но сидящая в нем девушка мертвой не была. Искру затошнило, и она попыталась вернуть дощечку титаниде.
— Посмотри внимательно на лицо, — велела Верджинель.
Искра посмотрела. Приглядевшись, она заметила самоуверенную, кошачью усмешку на губах. Самодовольство? Глаза были просто пустыми дырами.
Искра оттолкнула дар. Верджинель взяла его, грустно оглядела, а потом запустила в мрачные воды Рока.
— Разве не стоило сохранить? — горько спросила Искра. — Быть может, со временем она поднялась бы в цене. Хотя, пожалуй, там все слишком утрированно. Слишком уж все символично. Уверена, если б ты попыталась снова, вышло бы как надо.
— Эта уже пятая в одной и той же серии. Я делала их последние пять сонных периодов. Пыталась не обращать на них внимания. Выбрасывала. Но больше я не могу игнорировать то, что подсказывают мне мои сны. Ты отталкиваешь от себя тех, кто тебя любит Это очень печально. А тебе нравится. Да, ты сама сказала — это не мое дело. Но быть рядом я в таком случае больше не могу. Прощай.
— Подожди. Пожалуйста, не уходи. Я… я скажу ей, что все в порядке. Принесу извинения.
Верджинель поколебалась, но затем медленно покачала головой:
— Не знаю, будет ли этого достаточно.
— Что же мне делать?
— Снова раскрыться, — без колебаний ответила Верджинель. — Ты закрыла свое сердце для любви. И дело не только в твоей матери. У тебя в канцелярии, к примеру, есть одна девушка. Ты едва ее замечаешь. А она тебя обожает. Она могла бы стать твоей подругой. Могла бы стать твоей любовницей. Не знаю. Но для такой, какая ты сейчас, не существует ни той, ни другой возможности.
Искра опять пришла в недоумение:
— О ком ты говоришь?
— Я не знаю, как ее зовут. Ты сразу ее найдешь, если только поищешь.
— Но как?
Верджинель вздохнула:
— Искра, будь ты титанидой, я посоветовала бы тебе уйти куда-нибудь на время. Если б эта душевная болезнь меня заразила, я ушла бы в пустыню и постилась до тех пор, пока не вернула бы себе ясный взгляд на вещи. Не знаю, подходит ли такое для людей.
— Но я не могу. Моя работа… я нужна Сирокко…
— Да, — грустно признала Верджинель. — Конечно, ты права. Так что прощай.

Эпизод двадцать восьмой

Сирокко нашла Конела на холме, откуда открывался вид на учебный лагерь. Лагерь этот размещался на большом продолговатом острове в самом центре Рока. Была там солидная столовая и учебный плац. В воздухе звенели выкрики сержантов, а крошечные фигурки новобранцев маршировали строем или одолевали полосы препятствий. Когда Сирокко села рядом, Конел поднял взгляд.
— Ну и местечко, правда? — спросила она.
— Не самое мое любимое, — признался Конел. — Впрочем, с призывниками у тебя нет проблем.
— На последней поверке было тридцать тысяч. Я думала, придется предлагать прибавку в оплате и пайку, чтобы стольких заполучить, но они все прибывают. Славная штука патриотизм, разве нет?
— Никогда особенно не задумывался.
— А теперь задумываешься?
— Это точно. — Конел махнул рукой в сторону неоперившейся армии Беллинзоны. — Ты говоришь, им даже воевать не придется. Но вот ведь какая штука. Похоже, им хочется воевать. Даже…
— …после всего того, что они увидели на Земле, — докончила Сирокко. — Знаю. Мне казалось, здесь будет трудно собрать добровольческую армию. Но теперь я думаю, что вряд ли человечество уже когда-либо лишится… врожденной любви к военным действиям. Рано или поздно Беллинзона станет слишком велика. Тогда мы заложим где-нибудь поблизости другой город, возможно, в Япете. Вскоре после этого между городами завяжется оживленная торговля. А почти сразу после торговли — война.
— Неужели им нравится бегать по округе и выполнять приказы?
Сирокко пожала плечами:
— Кому-то нравится. А остальным… Многие, дай им волю, разошлись бы по домам. Мы ведь не предупреждали, что вербуем их на время и что единственной возможностью увольнения является медицинское предписание. Половина тех людей уже сейчас думает, что сваляла дурака. — Она указала на огороженную площадку. — Вон видишь частокол? Это еще покруче исправительно-трудовых лагерей. Когда они оттуда выйдут, солдаты из них будут что надо.
Конел это знал; знал он и еще очень многое, связанное с тем, о чем Сирокко только что говорила. Он проводил здесь кучу времени, пытаясь это понять. Конел родился слишком поздно — когда время больших армий давно прошло. Воинская дисциплина была для него чуждой и пугающей. Солдаты, с которыми он общался, казались ему… какими-то странными.
— Они не на шутку готовятся воевать, — заметил Конел. И это была правда. Вся подготовка в лагере велась не на шутку. Каждого солдата снаряжали коротким мечом, нагрудником из плотной кожи — или, для офицеров, из бронзы — железным шлемом, добрыми ботинками и штанами, — короче, основной экипировкой пехоты. Из солдат составляли легионы и когорты, учили римской тактике боя. Создавались легионы лучников. Специалисты по инженерному делу учили тому, как сооружать осадные башни и катапульты, которые будут построены на месте из природных материалов. Некоторые подразделения уже отбыли, занимаясь в Япете и Кроне починкой мостов старого Окружного шоссе Геи.
— Они должны быть готовы, — сказала Сирокко. — Если та большая драка, что состоится у меня с Геей… если я потерплю поражение, для этих солдат война не закончится. Они застрянут далеко от дома, и Гея не отступится. У нее в Преисподней, наверное, сотня тысяч человек, и все они будут воевать. Они будут плохо обучены — тут Гея предельно небрежна. Но численное превосходство составит четыре к одному. Я просто обязана позаботиться, чтобы мои солдаты были готовы к бою.
Конелу потребовалось некоторое время, чтобы уложить все это у себя в голове.
— Но ведь у нас уже тридцать тысяч, а люди все прибывают…
— Многие погибнут по дороге, Конел.
— Неужели столько?
— Нет. Я намерена произвести некоторый отсев. Но будут и жертвы. Между прочим, их число и от тебя зависит.
Это Конел понимал. «Римские» легионы будут маршировать под постоянной угрозой атаки с воздуха. И его задачей станет дать отпор Военно-Воздушным Силам Геи.
— А сколько будет самолетов? Ты уже знаешь?
— В смысле, бомбадулей? Уверена, осталось еще восемь боевых групп. Значит, восемьдесят самолетов. Кстати, как там учеба?
— Отлично. Теперь у меня классных пилотов больше, чем техники.
— Что касается самолетов, больше их уже не будет. Только те, что есть. Так что поэкономнее.
Конел почувствовал секундное раздражение. Не в обычае Сирокко было так говорить. Взглянув на нее, Конел вдруг с ужасом понял, что выглядит она почти на свой возраст. Тяжкая, должно быть, у нее ноша.
— Знаешь, Конел… может, сейчас об этом не время. Я только что вернулась с Робин из одного похода и заметила… что она сильно нервничает.
— В каком смысле? Отчего она нервничает?
— Ну… мне показалось… пожалуй, она боится, что мне все это дело слишком по вкусу. — Фея мотнула головой в сторону учебного лагеря, но жест включал в себя и нечто большее.
Думал об этом и Конел.
— Мне приходило в голову, — сказал он, — что твою должность у тебя уже никому не отобрать. Даже если ты пойдешь на выборы.
— Ты прав.
— Это колоссальная власть.
— Да, верно. Я сказала тебе, как это будет выглядеть — еще в самое первое наше обсуждение. Но слышать — одно, а видеть — совсем другое.
По спине у Конела поползли мурашки. Давненько такого не случалось. Средоточием его вселенной была эта загадка по имени Сирокко Джонс. Их взаимоотношения зарождались в крови и страдании. Их связь прошла этап господства, страха и подчинения, затем этап признания, едва ли не поклонения… и наконец пришла к дружеским узам.
Но глубоко в душе у Конела всегда оставался крошечный кусочек льда.
Тогда, в пещере, Конелу одно время казалось, что он умрет. Сирокко и Менестрель уже килооборот с лишним не возвращались. Конел существовал в полусонном состоянии, вполне соответствовавшем неизменному освещению. Оставленные ему скудные запасы давным-давно закончились. Конел смотрел, как мясо буквально тает на его костях, и понимал, что его бросили.
Казалось, такого не может быть. Он не ожидал, что Сирокко на такое пойдет.
Но это же рождало в Конеле странное чувство превосходства. Он уже выучил несколько уроков о себе самом и знал, что парень, который изголодается до смерти за несколько следующих недель, сделается лучшим мужчиной, чем тот, что однажды подошел к затянутой в черное незнакомке в титанидском баре. Если Сирокко позволит ему умереть, это станет для нее потерей.
Но в один прекрасный «день» в пещеру забрался Менестрель, и вновь выстроенный Конелом мир рухнул. Они меня проверяли, подумал он. Пусть-ка изголодается, тогда и посмотрим, что за мысли придут ему в голову. Что с того, что парень малость свихнется? Тогда им еще легче будет управлять.
Все эти мысли метались в голове Конела какую-то долю секунды. Затем он увидел, что Менестрель ранен, истекает кровью в доброй дюжине мест, а одна рука у него на перевязи. Как же он в таком состоянии сюда добрался…
— Мне очень стыдно, — усталым голосом сказал тогда Менестрель. — Будь это в пределах возможного, я бы уже давно сюда пришел. Но мы даже с места не могли двинуться. Сирокко велела передать, что если она выживет, то извинится перед тобой лично. Однако, живая или мертвая, ныне она дарует тебе свободу. Тебя вообще не стоило здесь оставлять.
Конела переполняли тысячи вопросов, но ни один из них уже не казался ему важным, когда он увидел еду. Менестрель приготовил бульон и еще некоторое время оставался с Конелом, пока не убедился, что с парнем все будет в порядке. Ни на какие вопросы Конела он отвечать явно не собирался. Сказал только, что Сирокко была тяжело ранена, но сейчас находится в относительно безопасном месте.
Затем титанида снова покинула Конела, оставив запас пищи в стеклянных банках, немного топлива, а также парашют. Попутно Менестрель объяснил свои действия, заверяя Конела, если он сообразит, как воспользоваться парашютом, его шансы на спасение превосходны, Однако Менестрель пояснил, что на данный момент самым безопасным местом в Гее остается эта пещера и что по этой самой причине он собирается принести сюда Сирокко. Ужасные дела творятся повсюду на земле, сказал Менестрель Конелу, и самым лучшим для него будет оставаться здесь, пока не кончится пища. Менестрель поклялся, что только его смерть помешает ему вернуться в пещеру. Так что, если он не покажется прежде, чем кончится провиант, Конелу надо будет прыгать.
Отсутствовал Менестрель, впрочем, недолго. Он вернулся вместе с Сирокко, чьи раны было просто не сосчитать. Она потеряла много крови и сильно сбавила в весе. Лишилась Фея и двух пальцев, которые позднее отросли. Она горела в лихорадке и в сознание почти не приходила.
Вместе с ними пришла титанида по имени Рокки. Этот Рокки был целителем и понемногу выходил Сирокко.
Но прошел не один гектаоборот, и за это время, как Конел и рассчитывал, у него появилась некая возможность. Обе титаниды находились у входа в пещеру, погруженные в свой полусон-полуявь. Они сидели спиной к Конелу. А Сирокко спала на тюфяке лишь в метре от него.
Конел вытащил из ее рюкзака пистолет. Взвел большим пальцем курок. Прижал дуло к ее виску. И стал ждать, что он сделает дальше.
Чуть-чуть надавить на спусковой крючок — и Сирокко будет мертва.
Конел вспомнил, как он поднял голову, чтобы посмотреть, следят ли за ним титаниды.
Они не следили. Родилось еще одно подозрение, и он быстро проверил, заряжен ли пистолет. Пистолет был заряжен.
Тогда он убрал его от головы Сирокко и аккуратно положил оружие на место. Когда Конел поднял взгляд, оказалось, что обе титаниды стоят совсем рядом.
На лицах у них были странные выражения, но это был не гнев. Конел точно знал — они видели, как он убирал пистолет. Позднее он понял, что они предугадывали все его действия, и с тех пор его вера в суждение титаниды о человеке сделалась абсолютной.
Вскоре после этого Рокки приложил ухо к голове Сирокко и заявил, что услышал там нечто странное…
— Конел?
Он поднял изумленный взгляд.
— Такое впечатление, что ты находишься по другую сторону Геи.
— Наверное, так оно и было. Ты спрашивала, тревожит ли меня то, что ты станешь постоянным диктатором Беллинзоны.
Сирокко внимательно на него смотрела.
— Напрямую я этого не спрашивала… но, похоже, мысль верная.
— Отвечу так: мне безразлично. Если ты останешься диктатором, то будешь делать это лучше любого другого, кроме, возможно, Робин. Но ее я надеюсь убедить выйти из правительства и отправиться со мной жить в маленькую хижину в Метиде, а также, быть может, завести еще пару детишек. Ты, Искра, Крис и все титаниды сможете приходить к нам в гости на дни рождения. Еще я думаю — ты знаешь, что делаешь. И сомневаюсь, что ты останешься на этом посту… хотя бы потому, что слишком для этого умна.
— Н-да. — Сирокко покачала головой, затем рассмеялась. — Ты прав. Это заманчивая перспектива. Даже для такой безнадежно одинокой старухи, как я. Но ты опять-таки прав, когда говоришь, что это не настолько соблазнительно.
— Тогда зачем ты сюда пришла? — спросил Конел.
— Наверное, чтобы выслушать откровенное мнение. В последнее время у меня развилась жуткая паранойя. Порой кажется, что даже титаниды говорят мне только то, что я хочу слышать.
— А я разве нет?
Сирокко ухмыльнулась:
— Конечно нет, Конел. Твоим словам я всегда верю.

Эпизод двадцать девятый

Предполагалось, что это собрание станет последним перед началом Великого Похода — всего за гектаоборот до него. Подытоживались планы парада. Парад этот, казалось, представлял собой одну головную боль. Войска следовало баржами переправить в Беллинзону, высадить, провести парадом по городу, снова погрузить на баржи и доставить на южную оконечность Рока, где наземный путь к шоссе был ровен и легок. Ничего тут, однако, было не поделать. Городу непременно требовалось увидеть свою армию. А армии необходимо было знать, что за ней стоит весь народ, когда она выходит на поле брани. Гибельно было бы недооценить значимость боевого духа.
Собрание тоже казалось досадным излишеством. Сирокко сидела молча, выслушивая обычные жалобы, предложения, выставления напоказ очередного самовлюбленного эго и ожидала своей очереди.
В большой палатке легко помещались четыре генерала, двадцать полковников и сотня майоров, которые образовывали командный состав армии. Каждого Сирокко знала по имени, ибо политик обязан помнить все имена, и Фея была в этом плане неизменно дотошна. Однако про себя ей нравилось называть этих вояк по номерам их подразделений.
Всего насчитывалось четыре дивизии, и каждой командовал генерал. Таким образом, были генералы Два, Три, Восемь и Сто Один, стоявшие во главе соответственно Второй, Третьей, Восьмой и Сто Первой дивизий. То, что Первой, Четвертой и т. д. дивизий не существовало, Сирокко нимало не беспокоило. Номера были выбраны по историческим причинам, которые наверняка оценила бы Гея.
Каждый генерал имел в подчинении пять легионов, находившихся под командой полковников. В каждом последовательно пронумерованном легионе насчитывались две тысячи солдат.
Далее, каждый легион делился на пять когорт, когорта — на десять рот, а рота — на два отделения. Отделениями командовали сержанты, которых в армии Беллинзоны насчитывалось шестнадцать сотен.
Числа эти родились из бесконечных пререканий и до сих пор являлись предметом дебатов. Большинство командного состава сошлось на том, что соотношение офицеры — рекруты безнадежно мало. На сорок тысяч солдат с точки зрения профессиональных военных требовался гораздо более значительный командный состав.
Вторая основная жалоба была на недостаток оружия и обмундирования. Снабжение явно не соответствовало масштабам предполагаемой задачи. Сирокко спокойно выслушивала, как генерал Сто Один оглашает цифры: нехватка X мечей, Y щитов, Z нагрудников.
Третьим пунктом шла недостаточная подготовка. Старшие офицеры горько сетовали на то, что им не на ком было попрактиковаться. В результате войска так и не почуяли вкуса крови кроме горстки тех, кому это счастье улыбнулось на Земле.
Выслушав всех, Сирокко наконец встала.
— Первое, — начала она, указывая пальцем на генерала Два, — вы уволены. Вы презираете человеческую жизнь, а значит — вам следует вернуться на Землю нажимать кнопки и создавать пустыни на месте городов. Как только появится возможность, я вас туда отошлю. А пока что назначаю вам два килооборота тюремного заключения. Ваше барахло уже упаковано. Марш домой писать мемуары. — В гнетущем безмолвии Сирокко ждала, пока краснолицый мужчина выйдет из палатки. Затем она ткнула пальцем в полковника Шесть: — Вы назначаетесь на его место. На вашей койке уже лежит генеральская звезда. Назначьте нового командира Шестого легиона, причем это не обязательно должен быть один из ваших майоров. — Она указала еще трижды: — Вы, вы и вы. Вы трое больше не полковники. Вам нельзя доверить командование.
Указанные трое встали и вышли. Безмолвие сделалось еще более гнетущим.
— Я недостаточно хорошо знаю майоров, чтобы выносить объективные суждения касательно их действий, так что можете вздохнуть спокойно. Но я призываю каждого делать максимум необходимого по части отставок и понижений в должности с целью создания более эффективного командного состава. А теперь… теперь я намерена решить все ваши проблемы. Я намерена произвести децимацию ваших войск. — Дождавшись, пока уляжется шум голосов, Сирокко обратилась к генералам: — Необходимо отдать приказы сержантам. Каждый из них отвечает за двадцать солдат. Пусть они выберут двоих худших и отправят их домой. Предлагаю выбирать самых зеленых рекрутов. Парней, что вечно возятся со шнурками и колются о собственные мечи. Девушек, которые неспособны держать голову чуть пониже и не помнят, какой конец стрелы кладут на тетиву… Короче, я требую отбраковать всех неудачников, слабаков и кретинов. Выявляйте их в течение двадцати килооборотов, а затем — почетное увольнение. — Тут Сирокко небрежно махнула рукой. — Совсем не обязательно, чтобы это были по двое от каждого отделения. Некоторые отделения могут остаться нетронутыми, а в других следует отбраковать по четыре-пять человек. Браковка должна работать на уровне роты и когорты… но она должна работать. Через двадцать оборотов этой армии следует уменьшиться на десять процентов.
Как и ожидала Сирокко, последовали еще разговоры. Она выдавила из себя улыбку. Да, соотношение офицерского состава и рекрутов чертовски улучшалось, но такого решения командирам и в голову не приходило.
— Далее, — продолжила Сирокко, указывая на генерала Три. Тот слегка съежился. — Ваша дивизия самая новая. В ней также самый высокий процент новобранцев. Я считаю вас неплохим генералом, проявляющим неподдельную заботу о благополучии солдат. Не ваша вина в том, что Третья дивизия — слабейшая из всех. Тем не менее, она действительно слабейшая. Посему она станет дивизией местной обороны.
— Прошу прощения, но…
Сирокко не пришлось слишком громко рычать, чтобы погрузить генерала в молчание. Тот быстро понял, что переступил границы дозволенного, и заткнулся.
— Итак, как я сказала, ваша дивизия останется здесь. Так мы решим проблему со снаряжением и разберемся с вопросом недостаточной подготовки, раз уж вы передадите свое снаряжение и продолжите обучать солдат, пока все остальные пойдут маршем на Преисподнюю.
Генерал шумно сглотнул, но не сказал ни слова.
— Снаряжение вы будете получать по мере его производства. Остальным из нас придется обходиться тем, что мы захватим с собой… и чего теперь будет вполне достаточно. Вашей задачей станет организация двух гарнизонов — одного на восточной дороге, что ведет в Япет, а другого на западном горном перевале. Эти гарнизоны должны обеспечить защиту города, если Гея пошлет свои армии в Дионис. Вы также установите форпосты на северной оконечности Рока. После консультации с гражданскими властями вам предстоит основать Военно-морской флот для патрулирования Рока. Тактические решения остаются за вами, хотя я рекомендовала бы выстроить некоторые фортификации в городе, а также разместить неподалеку определенное количество солдат, — быть может, один легион. Если мы потерпим поражение, оборона Беллинзоны целиком ляжет на ваши плечи.
Вид у генерала Три был уже куда более заинтересованный, хотя Сирокко понимала, что заставить его смириться с новым назначением невозможно.
— И еще одно, генерал. Когда мы отсюда уйдем, то оставим позади худшую дивизию. Когда же мы вернемся, она должна стать лучшей — или ищите себе другую работу.
— Так и будет, — сказал генерал.
— Хорошо. Начать можете прямо сейчас.
Генерал Три явно удивился, но затем быстро встал и вышел из палатки в сопровождении своих полковников и майоров. Когда все они вышли, количество пустых стульев произвело впечатление. Сирокко только что урезала армию более чем на четверть и была весьма довольна собой. Не торопясь, она переводила взгляд с одного лица на другое, а когда закончила, улыбнулась.
— Итак, леди и джентльмены, — сказала она, — к походу на Преисподнюю мы готовы.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий