The Mitford murders. Загадочные убийства

Глава 38

Через пять дней в Дьепп приехал Роланд. Атмосфера в доме по-прежнему оставалась унылой и напряженной. Несмотря на то что способ ухода Билла из жизни открыто не обсуждался, было назначено вскрытие, а это означало, что похороны будут не так скоро, как надеялись родственники, желавшие быстрее покончить с трагической историей. Леди Редесдейл решила, что они задержатся в Дьеппе, чтобы по возможности защитить ее невестку от губительных сплетен и навязчивых визитеров.
Лорд Редесдейл пока не вернулся к своим грубоватым громогласным манерам, однако его укусы, по мнению Нэнси, стали в результате гораздо болезненнее. Совершенно неожиданно жертвой этой Ругательной Недели стала Памела. Время от времени любая из дочерей хозяев без всякой видимой причины попадала под критический обстрел его милости, но на этот раз он отказался даже лицезреть Пэм за завтраком, что повлекло за собой ее очередные тихие рыдания. Луиза попыталась утешить девочку, украдкой принеся ей с кухни миндальное печенье.
В неполные четырнадцать лет фигура Памелы начала пикантно округляться, и Нэнси с удовольствием дразнила ее, величая «рубенсовской женщиной». Кэннон сочла это садистским прозвищем, однако ничто не могло остановить шуточек старшей из сестер. Несмотря на свои страдания, Пэм никогда не отвечала на поддразнивания Нэнси, а просто уходила или устремляла взгляд в колени, хотя по щекам у нее струились обильные слезы. Однако эта вторая по старшинству сестра была далеко не пассивной дурочкой, какой Нэнси пыталась ее представить. Луиза обнаружила, что Памела жизнерадостна по натуре — она любила животных, и эта любовь перевешивала любые проблемы, возникавшие у нее из-за глупости человеческих поступков. Для восстановления хорошего настроения ей хватало прогулки с собаками по полям. Благодаря этому общение с ней доставляло еще большее удовольствие, и Кэннон с радостью проводила с Пэм свободное время, когда Нэнси хандрила.
Последние несколько дней Луиза как раз мало общалась с Нэнси и поэтому с изумлением вдруг увидела в саду Роланда, где тот с наслаждением потягивал перед ужином джин с тоником, приготовленный ему лордом Редесдейлом. Его красивое лицо выглядело бледнее, чем раньше, и хотя излишняя худоба этого молодого человека исчезла, в глазах у него по-прежнему отражалась таинственная грусть. Он щеголял в модном льняном костюме, а из верхнего кармана у него выглядывал аккуратно сложенный бледно-розовый носовой платок, придававший ему вид завзятого денди. Когда Лакнор поднес бокал к губам, девушка заметила, что его руки слегка дрожали, и задумалась, из-за чего он мог так разнервничаться. Мужчины уединились в саду и тихо разговаривали с очень серьезными лицами. Возможно, лорд Редесдейл рассказывал ему о Билле.
— Чем вы заняты, Луиза? — услышала Кэннон голос хозяйки дома.
Девушка вздрогнула. Долго ли леди Редесдейл стояла в холле, пока она смотрела в окно?
— Ничем, миледи, — поспешно ответила помощница няни. — Прошу прощения. — И она быстро убежала обратно в кухню, куда направлялась за теплым молоком для Дебо.
* * *
В ту ночь сон Луизы прервала Нэнси, трясшая ее за плечо.
— Лу-Лу, проснись, пожалуйста! Роланд… он так ужасно кричит.
Резко поднявшись с кровати, Кэннон почувствовала легкое головокружение из-за отхлынувшей от головы крови.
— О чем вы говорите?
— Невыносимо слышать, как он кричит и стонет. Я не понимаю, что с ним. Мне нельзя заходить к нему. И никому другому, я знаю. Но пожалуйста, Лу! По-моему, он ужасно страдает. — Нэнси горестно сморщилась. — Я ничего не понимаю. Мы провели прекрасный вечер, все вместе поужинали, даже тетушка Нэтти выглядела немного лучше. А сейчас я читала в кровати и вдруг услышала эти жуткие крики…
Луиза встала и натянула свитер поверх ночной рубашки.
— Тебе лучше вернуться в свою комнату, — посоветовала она девушке, — будет плохо, если тебя застанут в его спальне. Возможно, ему просто снятся какие-то кошмары.
Нэнси кивнула и вернулась в кровать, а Кэннон на цыпочках пошла по коридору. Снятый коттедж в сравнении с Астхолл-манором был совсем маленьким, и спальни располагались в относительной близости друг к другу. Лорд и леди Редесдейлы занимали большую комнату на первом этаже, а детские и гостевые комнаты находились этажом выше. Подойдя ближе к той комнате, где, как она знала, поселили Роланда, Луиза услышала жуткие звуки, подобные стонам умирающего животного. Глубоко вздохнув, она повернула ручку, открыла дверь и переступила через порог.
В одном углу стояла односпальная кровать с железной рамой, а в другом — крашеный деревянный комод, хотя вся одежда Лакнора аккуратно висела на спинке стула. Он метался по кровати, простыни свесились с нее до пола, а подушка переместилась в изножье. Несмотря на прохладную ночь, его тело покрылось испариной, волосы тоже влажно блестели, а подмышки пижамы потемнели от пота. Молодой человек лежал на боку, подтянув колени к груди; глаза его были широко открыты, но он ничего не видел и слепо терзал пальцами свое лицо.
Не задумываясь, Луиза быстро подошла к кровати и, инстинктивно обняв военного, начала его успокаивать. Она не знала, стоит ли вырвать Роланда из этого кошмарного сна, если ему действительно снился кошмар. Его открытые глаза отражали мучительную тревогу, и он взволнованно произносил свое собственное имя, словно пытаясь предостеречь себя от какой-то опасности, а потом внезапно разразился очередным приступом душераздирающих рыданий. Кэннон не закрыла дверь в комнату, но из темного коридора никто больше не появился. В спальне Лакнора тоже не горела люстра, и только лунный свет проникал сквозь тонкие белые занавески, поэтому Луиза вскоре увидела, как он успокоился в ее объятиях, и его лоб разгладился. Погладив его по голове, она услышала, как Роланд произнес:
— Спасибо вам, сестра Шор, мне уже значительно лучше.
Сердце Кэннон замерло, хотя, возможно, ей только так показалось, но она не двинулась с места и, лишь слегка поколебавшись, продолжила мягкие поглаживания. Дыхание Роланда почти выровнялось, а глаза, наконец, закрылись. Ночной кошмар закончился, но молодой человек так и не проснулся. Чуть позже он еще пару раз поблагодарил «сестру Шор».
Медленно, осторожно девушка убрала руки, переложила подушку обратно ему под голову, накрыла его простыней и одеялом, а потом тихонько вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Роланд мог даже никогда не узнать, что она заходила к нему.

 

Письмо
11 июня 1917 г.
Ипр

Дорогая подруга,
Сегодня я совершенно вымоталась, впрочем, как и ежедневно, по-видимому, но, с другой стороны, настроение у меня приподнятое благодаря окончанию последней ужасной битвы. Хотя никому неведомо, полагаю, когда закончатся все эти ужасы. И когда вспоминаешь, что мы выиграли эту битву, но, увы, не войну, то отчаянное опустошение, кажется, охватывает душу.
Последние недели к нам почти непрерывным потоком поступали раненые на носилках — все кричали от боли, звали матерей, взывали к подругам… Каждого мы обмывали и бинтовали, стараясь хоть чем-то облегчить им страдания. Все чаще нам приходится надеяться, что наши заботы облегчат им боль так же, как морфий. Врачи не успевают быстро осмотреть раненых, чтобы назначить наркотики.
Однако тебе, милочка, не надо переживать за меня. В моем возрасте я уже понимаю, как мне повезло выжить в эти военные годы, и я повидала так много горя, что меня трудно шокировать. Безусловно, мне глубоко жаль молодых солдат. Боюсь, что ужасы войны сделают их циничными, если, конечно, они выживут.
Возможно, я сама становлюсь циником, ведь наши солдаты, несмотря ни на что, проявляют столько отваги и храбрости. С некоторыми из них удается довольно близко познакомиться — сестринское дело весьма интимно. Я имею в виду не физическую близость, хотя порой бывает и такое. Однако ты еще и больше узнаешь об их духовном мире, ведь им нужно с кем-то поделиться своими переживаниями, и сокровенные мысли невольно срываются с их языков. Офицеры, возможно, поднаторели в гостиных Мейфэрав пустых светских беседах, но здесь они говорят по существу. Никто из них не будет зря тратить время, если надо дать понять то, что им необходимо. Мы даже читаем их письма матерям и возлюбленным, и не потому, что суем нос не в свое дело, а потому, что пишем эти письма за них. От их историй разрывается сердце.
В наш госпиталь на днях попал один офицер, Роланд Лакнор, очень благовоспитанный молодой человек — мы все полюбили его. Он отравился газом, и последствия выглядели ужасно, но сейчас ему стало лучше, и мы надеемся, что через пару недель он полностью поправится. Естественно, им овладело глубокое уныние. У него тонкая, чувствительная натура, и он совсем не пригоден к войне (хотя кто к ней пригоден?). Мы с ним долго разговаривали, когда он только поступил к нам. Роланд рассказал мне, что записался добровольцем практически сразу, как началась война, вознамерившись принести пользу своей стране, чтобы отец мог им гордиться. Он рассказал мне, что не видел отца с четырнадцати лет, да и тогда они провели вместе лишь один вечер (его отец миссионерствует в Африке). А мать его умерла, когда ему было девять лет, но он не видел ее с пяти, поэтому у него не осталось о ней никаких воспоминаний. В Англии у него есть обожаемая крестная, у нее он проводил все школьные каникулы, но теперь она выжила из ума и больше не узнает его. В общем, я очень боюсь, что он потерял смысл жизни. Сестра Мэри и я проводим в разговорах с ним свободное время, стараясь подбодрить его и напоминая ему о старой доброй Англии и обо всех чудесных возможностях, которые ждут всех нас по возвращении на родину: долгие прогулки по холмам, пинта эля с ноздреватым сыром… Правда, из-за этого мы сами начинаем тосковать по дому.
Последние сражения вызывают у всех ужасные, просто ошеломительные потрясения: постоянно гремят выстрелы и взрывы, бессонница мучает всех ночь за ночью, все время холодно, слякотно и грязно, несмотря на лето, приходящие письма и посылки мучительно напоминают о доме… А еще болезни, потери друзей… В повседневной военной жизни не может быть ничего нормального, ничего утешительного.
И тем не менее жизнь продолжается, шаг за шагом мы движемся вперед. Я стараюсь думать только о делах, о совершенствовании сестринской службы, об организации расписания дежурств и тому подобном. Мы счастливы, поскольку вознаграждаемся тем, что люди поправляются. Нас радует уже то, что они выживают, хотя они и сами тоже всячески благодарят нас.
Пора заканчивать, моя дорогая. Пожалуйста, пиши и дай мне знать, что у тебя все хорошо. По моим ожиданиям, я буду по этому адресу еще несколько недель. Даже не знаю, когда мне удастся вырваться домой в отпуск.
С сердечной любовью,
Фло.
Назад: Глава 37
Дальше: Глава 39
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий