Воскрешение

Глава 1
«Трехногий петух»

Придорожный трактир «Трехногий петух» был преуспевающим заведением, несмотря на убогость обстановки, затхлость атмосферы внутри недостаточно большого и лишь изредка проветриваемого зала, грубость и нерасторопность частенько пребывавшей в подвыпившем состоянии прислуги, а также сомнительную свежесть подаваемых блюд.
Посетители постоянно ругались, били посуду назло наплевательски относящемуся к их упрекам хозяину, а порой даже таскали его за сальные и редкие волосенки, но толку от этого не было никакого. Синяки и ссадины заживали на толстощекой физиономии ленивого корчмаря поразительно быстро, а его расчетливый мозг, спрятавшийся в глубинах алчной головенки за маленькими, бесстыже прищуренными глазенками, не видел необходимости что-либо менять. К чему обращать внимание на упреки вечно недовольных гостей, когда каждую ночь в переполненном зале не протолкнуться, а выручке невзрачного и ветхого трактира у дороги позавидовала бы даже самая престижная столичная ресторация?
Не смущала хозяина и нелепость названия, кое-как выведенного на раскачивающейся над входом в заведение вывеской. Как человек, большую часть жизни проживший в деревне, он прекрасно знал, что у петухов, как, впрочем, и кур, не ноги, а лапы и что трехлапые домашние птицы – такая же несуразная нелепость, как снег, идущий в разгар жаркого-прежаркого лета. Посетители считали название абсурдным, но это не мешало им оставлять в трактире свои гроши. Хозяин же, наоборот, гордился нелепой выдумкой, делающей его заведение «запоминающимся», а следовательно, успешным; и по утрам, когда переждавшие ночь странники разъезжались, расходились или, на худой конец, расползались на четвереньках, радостно подсчитывал барыши.
Впрочем, если честно признаться, успех трактира крылся отнюдь не в бросающейся в глаза глупости названия, а в верном расчете ныне покойного отца алчного толстяка. Он построил грязный и душный барак, весьма походивший на нищенскую ночлежку, в очень выгодном месте. Заведение располагалось на пересечении двух важных трактов, так что в нем останавливались на ночь не только путники из соседней Геркании, но и странники, идущие иль едущие с востока, от имперской границы. Частенько посещали «Петуха» и торговые караваны, хотя прибыли с путешествующих торговцев было немного. Не менее расчетливые, чем корчмарь, инородцы-коммерсанты везли провизию с собой, а на ночлег становились лагерем в поле, предпочитая духоте и узости плохо прибранных комнатушек свежесть ветра и чистый воздух вольных просторов. Караванщики обычно лишь с часок отдыхали, поили коней и, брезгуя сомнительным пивом жадного корчмаря, продолжали свой путь.
Основными постояльцами «Петуха» становились одиночные или путешествующие небольшими группками путники различного достатка и всех сословий, понимавшие, что до закрытия на ночь городских ворот им уже никак не успеть, или боявшиеся спать в открытом поле, на виду у нет-нет да и появляющихся в окрестностях шаек разбойников. Именно по этой причине самым прибыльным временем суток в заведении была ночь, опасная пора, которую каждому находящемуся в здравом уме страннику хотелось переждать под защитой пусть непрочных, но все же стен и в компании товарищей по несчастью. Ведь разбойники хоть и лихой люд, но разумный! Ни одному, даже самому отчаянному головорезу и в голову не придет напасть на забитый до отказа придорожный трактир, где пережидают темноту разные люди, в том числе и сведущие в воинском деле.
Конечно, до Альмиры, столицы Филании, от «Петуха» было довольно далеко, около десятка имперских миль, и как дальше по дороге, так и в непосредственной близи от городских ворот находилось несколько более пристойных заведений. Однако цены в них были столь высоки, что не только прижимистые купцы, но и частенько бездумно сорящие деньгами дворяне средней руки предпочитали переждать одну-единственную ночь на липкой скамье в грязном и затхлом зале «Петуха», нежели переплатить втридорога за мягкую и чистую постель в почти столичном заведении.
В ту ночь в трактире было особенно многолюдно. Еще не совсем стемнело, а внутри уже не оставалось свободного местечка ни на скамьях, ни даже на узких, неприспособленных для сидения подоконниках. Желающим промочить горло с дороги приходилось пить стоя, да еще толкая соседей локтями, а те, кто нуждался в более продолжительном отдыхе, располагались или на грязном полу посреди столов, или снаружи, у входа, где не было так шумно и душно, но зато до костей пробирал стылый, осенний ветер.
К полуночи все подъезды к «Трехногому петуху» оказались заставлены повозками, телегами и даже каретами, правда, без гербов, а двор напоминал походную стоянку довольно многочисленного отряда. Сбившиеся в небольшие группки путники жгли костры и за миской пахнущей тиной и луком похлебки рассказывали друг дружке небывалые истории, якобы произошедшие с ними в пути. Особо шумели солдаты, горожане с крестьянами вели себя значительно тише, а в угрюмом молчании пребывали лишь две категории не успевших занять место внутри заведения постояльцев: нищие оборванцы в настолько пропахших потом обносках, что их даже не подпускали к кострам, и предпочитавшие не покидать карет дворяне, не столь именитые, чтобы претендовать на уже занятые комнатушки трактира, но и не столь обедневшие и забывшие о дворянском достоинстве, чтобы подсаживаться к компаниям простолюдинов.
Народу было много, чересчур много! Уставшие путники не утруждались запоминанием лиц соседей, не то чтобы к ним как следует приглядеться. А уж на только что прибывших и пока еще не подсевших ни к одному из костров странников никто просто не обращал внимания. Единственное, за чем следили стынущие на холодной земле или томящиеся от духоты переполненного зала постояльцы, так за целостью кружки с пойлом, почему-то именуемым пивом, и за сохранностью припрятанного глубоко за поясом кошелька. А зря! В пути нельзя быть беспечным даже на становье, ведь опасности подстерегают не только на дорогах иль в лесной глуши, и не всякий злодей позарится лишь на тощий скарб странника. Некоторым злоумышленникам нужно гораздо большее, нежели деньги или добро. Они охотятся за чужими жизнями, а скопление пьяного люда отнюдь не становится помехой для осуществления их темных замыслов.
Он появился около часа ночи, когда посиделки возле костров немного затихли и некоторые путники уже пристроились на ночлег, подложив под головы поистрепавшиеся в дороге котомки. Тощенький, невысокий, ничем не примечательный человечек, одетый как небогатый купец или зажиточный крестьянин, возник возле трактира незаметно и, прежде чем ступить на землю спонтанно возникшего становья, несколько минут протоптался возле ворот. На его широком лбу виднелись глубокие складки раздумья, маленькие глазки бегали по двору, как будто выискивая закуток, в котором можно было бы уютно пристроиться, а короткая, неровно остриженная борода время от времени подергивалась. Толстые, испачканные землей и травой пальцы странника находились в постоянном движении: они то теребили, в отличие от бороды, аккуратно подстриженные усики, то терзали размахрившиеся кончики веревочного пояска. Ноздри оробевшего человека все время подергивались, что, впрочем, легко объяснялось сырой и холодной погодой.
Если бы на новичка хоть кто-нибудь обратил внимание, то непременно перепутал бы его неестественное поведение со вполне объяснимой нерешительностью. Уставший путник наконец-то добрел до трактира, и тут его постигло суровое разочарование: вместо теплоты очага и горячей снеди его ожидали лишь ночлег на голой земле да наверняка невкусная похлебка, которую еще как-то нужно измудриться разогреть на костре. Со стороны могло показаться, что припозднившийся странник пребывал в раздумье, прикидывая в уме, стоит ли ему останавливаться или все же продолжить путь и хоть к утру, но все же добраться до нормального дорожного пристанища, где можно было бы и досыта наесться, и хорошо выспаться. Однако на самом деле долгая задержка возле ворот имела совсем иную причину, нежели обычная нерешительность…
Наконец-то мужчина ступил во двор и осторожно, стараясь не потревожить сон лежавших на голой земле простолюдинов и держась подальше от карет да телег, стал пробираться к настежь распахнутым дверям «Петуха», откуда все еще доносились монотонный гул изрядно захмелевших постояльцев, шарканье ног, скрип гнилых половиц, скрежет одежных застежек, грохот глиняных кружек, стук деревянной посуды и жалкое подобие музыки. Прошмыгнув через двор и переступив порог трактира, мужчина вновь повел себя неестественно робко. Вместо того чтобы попытаться протиснуться к стойке или потеснить на скамейке одного из спящих гостей, он снова замер, прижавшись спиною к липкой от грязи стене, и забегал глазами по залу, как будто кого-то выискивая.
Не евшего вот уже третью ночь подряд вампира начинал потихоньку мучить голод, однако звериный инстинкт еще не настолько окреп, чтобы заглушить голос рассудка и заставить ослабшего хозяина, позабыв об осторожности, накинуться на первого встречного. У забредшего в трактир кровососа был богатый выбор, и он не спеша его делал, стараясь найти лучшую жертву, человека, чьей кровью можно было бы насытиться, возможно, на несколько ночей наперед. Людей вокруг было много, но далеко не все из них казались вампиру съедобными, а уж «питательных» путников было вообще наперечет. Тела солдат не так легко расстаются с кровью. Их жизненная сила всячески старается задержаться в жилах, да и ее качество оставляет желать лучшего. Воины привычны к походам и боям, их организмы находятся в постоянном движении, и кровь отдает им почти все ценные соки, в ней остается не столь уж и много полезных для вампира веществ. Крестьяне, бродяги и некоторые горожане – одним словом, большинство из тех, кто ночевал во дворе, обычно питаются всякой дрянью, и испить из них, вампиру казалось, все равно что с головой окунуться в бочку с собачьим дерьмом. Кроме того, что от простолюдинов неприятно разило чесноком, потом и луком, насыщенность их крови полезными веществами была еще меньше, чем у солдат, то есть почти нулевой. Кровососу пришлось бы осушить до последней капли никак не меньше полудюжины мужичков, прежде чем в его пустом желудке наконец утихли бы неприятные позывы. Самыми лакомыми «кусочками», бесспорно, являлись спящие в каретах дворяне, но к ним, увы, вампиру было не подобраться. Лошади и прочий одомашненный скот являлись самыми злейшими врагами нежити. Они почувствовали бы его приближение, и поскольку были распряжены, то не только предательски заржали бы, но и от испуга постарались бы забить его копытами. Именно по этой причине гостю и пришлось маневрировать по двору, обходя телеги с каретами и держась на почтительном расстоянии от собачьих будок.
Внутри трактира вампир надеялся обнаружить более богатый ассортимент жертв, но ожидания его обманули. Трактирщик оказался настолько ленив, что даже не обзавелся для услады постояльцев и собственного престижа парочкой-другой гулящих девиц. Как ни странно, именно они, жрицы любви и служительницы плотских утех, являлись для вампиров отнюдь не самым низким сортом пищи. Конечно, кровь распутниц уступала и по питательности, и по вкусовым качествам крови изнеженных дворян и состоятельных горожан, однако довольно сносный рацион и размеренный образ жизни прибившихся к кабакам блудниц способствовали отложению в жидкости их тел многих ценных питательных элементов.
В трактире было не только тепло, но даже жарко, однако жавшийся к двери гость по-прежнему подергивал носом. Со стороны казалось, что он стоически борется с потоками вязкой, зеленоватой жидкости, которая вот-вот хлынет на его губы, усы и бороду. И естественно, никому из находившихся поблизости людей в голову не пришло, что робкий посетитель совсем не простужен, а принюхивается: старается отсеять чуждые, зловонные ароматы, которых под потолком зала витало в изобилии, и выяснить, у кого же из присутствующих самая питательная, самая лакомая для него кровь.
Сначала придирчивого вампира прельстил сам корчмарь, однако сонного толстяка было трудно вытащить из-за стойки, да и его исчезновение из трактира не могло остаться незамеченным. Вторым претендентом на почетное звание «лучшая добыча» оказался небогатый пожилой дворянин, мирно спящий за столом возле окна. Последние пять-шесть лет своей жизни бывший офицер проживал в покое, тепле и достатке. Благодаря размеренному течению дней и отсутствию потрясений житейского свойства его кровь, так сказать, «набрала сок», накопила в себе многое, что вампир с удовольствием бы позаимствовал. Однако в самый последний момент чуткое обоняние кровососа обнаружило запах очень неприятных примесей в крови ушедшего на покой солдата. Дворянин был болен, хотя сам об этом пока не знал: в течение ближайшего года или двух неизвестная филанийским эскулапам болезнь непременно свела бы его в могилу. Эту заразу, нетипичную для здешних мест, старый солдат подцепил в последнем намбусийском походе. Недуг еще не давал о себе знать, протекал незаметно, но вскоре у пораженного им человека должны были начаться такие адские боли, что даже отнюдь не сердобольный вампир ему искренне посочувствовал. Песчаная лишайница была безвредна для племени кровососов, и непрошеный гость обязательно проявил бы гуманность, избавив достойно послужившего филанийской Короне солдата от позорного, долгого и необычайно мучительного пребывания на смертном одре, однако, к несчастью благородного мужа, диковинная намбусийская болячка вызывала у вампиров изжогу.
Третьей и последней претенденткой на беседу тет-а-тет в укромном уголке стала бывшая довольно привлекательной в молодости и еще сохранившая частичку былой красоты горожанка в возрасте тридцати пяти – сорока лет. Сидевший по правую руку от нее муж еще пил и, оживленно беседуя на повышенных тонах с молодым соседом, интенсивно закусывал, отправляя в рот пригоршни редьки и целые пучки зеленого лука. Слушавшая уже второй час подряд их беседу красавица явно скучала, ее веки то и дело закрывались, а изуродованная отвратительным чепцом голова неуклонно стремилась упасть на липкую от жира поверхность стола. Кровь женщины пахла многообещающе, и в ее запахе вампир не обнаружил ярко выраженных противопоказаний. Если дремавшая возле мужа горожанка чем-то и болела, то недуг не был для вампира опасным. Жертва была выбрана, и уже изрядно соскучившийся по вкусу теплой крови на губах охотник незамедлительно приступил к активным действиям.
Людям не так уж много известно о вампирах, а об их повадках – и подавно. Двухсотлетний Фегустин Лат, а именно он почтил своим присутствием в эту ночь «Трехногого петуха», принадлежал к древнейшему шеварийскому клану детей ночи, клану Мартел, что, конечно же, не могло не отразиться на его, так сказать, физиологических особенностях, манере поведения и выбранном способе охоты. Один из членов знаменитого шеварийского клана, он не боялся чеснока, хотя питал к его резкому запаху наиглубочайшее отвращение. Святые крест и вода, а впрочем, и все остальные символы, как Единой, так и Индорианской Веры, вызывали в его темной душе раздражение. Их вид иногда даже приводил к вспышкам иррационального гнева, однако существенного вреда кровососу церковные атрибуты, увы, не причиняли. Пару раз Фегустина с ног до головы окатывали освященной водой, но он лишь скрежетал зубами, притом не от боли, а от злости. Во-первых, оба раза вода оказалась ледяной, а во-вторых, вампира бесило упорство, с каким верующие придерживались своих фанатичных, по-детски наивных представлений об устройстве мира.
Холод был неприятен Лату, но не мог убить охотника за чужой кровью. Солнечный свет был чрезвычайно опасен в первое столетие его ночной жизни, затем же лишь вызывал раздражающий, сводящий с ума зуд кожи и жуткую резь в глазах. В случае крайней необходимости Фегустин даже путешествовал днем, но не мог продержаться под обжигающими и причиняющими головную боль лучами небесного светила долее часа. Пока не мог, поскольку старшие вампиры клана Мартел вели дневной образ жизни, а его Глава, сам великий Теофор Нат Мартел, бывало, даже загорал, получая от солнечных ванн необычайное как моральное, так и телесное наслаждение.
Осиновый кол, вогнанный в тело, причинял страшную боль, сравнимую с опусканием руки в едкий раствор. Однако вопреки распространенному среди людей мнению точное попадание куска осины в сердце не убивало шеварийского кровососа, а лишь лишало на какое-то время способности двигаться.
Смертельным же врагом для Фегустина, как, впрочем, и для остальных представителей его клана, не говоря уже о людях, являлось оружие, обычное человеческое оружие, которым можно легко отделить бессмертную голову от бренного тела или, раздробив крепкий череп, повредить мозг, единственную часть его плоти, не подлежащую восстановлению. Именно по этой причине шеварийский вампир лишь в крайних случаях нападал на солдат, дворян, наемников или разбойников, а в ходе охоты избегал прямого силового воздействия на жертву, благо что у членов клана Мартел имелись свои весьма изощренные и безопасные способы добывания пищи.
Выбрав жертву, Фегустин тут же начал действовать, но при этом не забывал об осторожности, ведь любая случайность могла помешать охоте. Первым делом он покинул безопасный наблюдательный пост у двери и, стараясь никого не задеть локтями и не наступить на ногу кому-нибудь из шатающегося с кружками между столами люда, приблизился к жертве на расстояние в десять шагов. Полминуты оказалось достаточно, чтобы влезть в головы сразу троих простолюдинов и изучить их скудные, примитивные мыслишки. Женщине хотелось спать, ее муж мечтал уговорить соседа еще на кувшинчик вина за его счет, а случайный собеседник семейной пары – крестьянин – страстно желал подпоить разговорчивого простофилю-горожанина до мертвецкого состояния и поближе познакомиться с его женой.
В который раз на своем веку поразившись незамысловатости человеческих стремлений, Фегустин решил удовлетворить тайные желания ближних, но, как коварный джинн, сделал все с точностью до наоборот. Через минуту с начала его мысленного и совершенно незаметного со стороны внушения сластолюбец-крестьянин заснул крепким сном, в котором осуществились его фривольные фантазии; муж присоединился к шумной компании наемников, в надежде, что разгоряченные хмелем солдаты угостят его дармовым винцом; а избранная жертвой женщина медленно поднялась со скамьи и направилась к выходу. Она не спала. Ее красивые, но уже давно утратившие задорный блеск глаза были широко открыты, но тем не менее разум ей уже не принадлежал. В ее голове пульсировало неугомонное и неотложное стремление как можно быстрее покинуть шумный, душный трактир и на сто шагов удалиться в лес, туда, где ее ждали желанная тишина и мягкая постель из опавшей листвы и пожухших трав.
Вот и все, самая трудная часть темного дела была успешно завершена: невинная «овечка» добровольно отбилась от человеческого стада, а те, кто мог бы ее хватиться, на ближайший час, а при удачном раскладе – два, нашли иное применение своим силам. Теперь вампиру оставалось лишь проследовать за жертвой и наконец-то утолить одолевавшую его жажду, однако злодей не торопился покидать душный зал «Петуха» и вопреки здравому смыслу, вместо того чтобы пойти следом за женщиной прочь со двора, протиснулся к стойке и заказал сонно моргавшему трактирщику стаканчик самого лучшего в заведении вина.
Не только вампиры из шеварийского клана Мартел, но и многие иные кровососы не брезгуют людскими напитками, поскольку считают чрезвычайно полезным не столь для здоровья, сколь для поднятия настроения побаловать себя перед трапезой небольшим аперитивчиком. К тому же от нелепых случайностей не застрахован никто, даже самые хитрые и расчетливые убийцы. Фегустин не хотел, чтобы кто– нибудь из дремавших возле костров иль в каретах заметил, что он покинул двор тут же за дамой, которую утром или, самое позднее, к полудню найдут поблизости мертвой. Совпадения порождают слухи, а к слухам обычно очень внимательно прислушиваются отцы из святой инквизиции. На памяти Лата было несколько случаев, когда беспечная неосторожность его собратьев приводила к началу большой охоты на них.
* * *
Колокол на одной из часовен Альмиры оповестил о начале второго часа ночи, как раз когда Фегустин покинул двор придорожного трактира и направился напрямик, полем, к опушке леса, где спала крепким сном одурманенная жертва. Обостренный слух и удачно дувший с юго-запада ветер помогли вампиру услышать то, что было недоступно человеческим ушам, ведь до столицы филанийского королевства как-никак целых десять имперских миль, а может, и чуть более…
Новость отнюдь не обрадовала кровососа, а заставила его перейти с быстрого шага на легкую трусцу, что оказалось весьма затруднительным, учитывая рыхлость и вязкость обильно орошенной дождями земли. Осень была еще в самом начале, поэтому светало рано – около четырех часов утра. Судя по приметам, грядущее утро обещало быть солнечным, значит, в распоряжении Фегустина оставалось всего три неполных часа на то, чтобы полакомиться кровью жертвы, а в процессе трапезы и удовлетворить мужские потребности (этот приятный пункт Лату крайне не хотелось исключать из своего плана), а затем еще как-то успеть добраться до одного из трактиров возле ворот Альмиры.
К сожалению, члены могущественного шеварийского клана не умели летать, обращаясь летучей мышью, да и скорость их бега не превышала рысь средненькой лошадки. Провести же еще один день на лоне природы, прячась в ветхой избушке, по пояс в воде под мостом или среди змей на дне лесного оврага, Фегустину не хотелось, а с другой стороны, его появление в людном месте под лучами утреннего солнца грозило бы множеством неприятных моментов. Нет, солнце не убило бы одного из Мартелов, а люди ни за что не признали бы в нем вампира, поскольку до сих пор пребывали в приятном для детей ночи заблуждении, что солнце мгновенно испепеляет проклятую плоть кровососов. Но вот его нежная кожа покрылась бы красными пятнами и огромными волдырями, весьма схожими с бубонами чумы. Люди боятся заразы: ни один трактирщик иль хозяин постоялого двора не пустил бы его на порог, а обезумевшая от страха перед страшной болезнью толпа закидала бы камнями да палками.
Вампир уже почти достиг опушки леса, как вдруг внезапно застыл на бегу и с опаской завертел головой, к чему-то принюхиваясь и присматриваясь. Сменившийся с юго-западного на южный ветер донес до чутких ноздрей кровососа едва ощутимый аромат, странность которого крылась в том, что за двести лет своей довольно бурной ночной жизни Фегустин его ни разу не встречал. Одно дело – почувствовать новый запашок в многолюдном трактире, где воздух буквально пропитан человеческими и винными зловониями, а амбре из топленого жира, прогорклого масла и слегка подгнившего мяса просто сводит с ума чувствительное ночное создание, и совсем другое – ощутить его здесь, посреди открытого поля.
Примерно с минуту Фегустин не двигался с места, пристально всматривался в простиравшуюся перед ним темноту и изо всех сил принюхивался, однако незнакомый запах уже больше не щекотал интенсивно шевелившиеся ноздри вампира, а его привычные к ночи глаза не видели ничего, кроме уродливых очертаний земляных бугров рытвин да кочек. В конце концов, решив, что объект, источавший новый аромат, удалился в противоположном направлении, а следовательно, неопасен, вампир продолжил путь к спящей неподалеку жертве, чье манящее, мерное дыхание уже достигало его чутких ушей.
Горожанка не зашла далеко в лес. Подложив под голову руки, она лежала на боку под одним из ближайших к полю деревцев. Едва приподнимающиеся при дыхании округлости ее форм несказанно порадовали глаз Фегустина, пробудив в нем не столь уж и забытое мужское начало. Вампир укрепился в своем намерении – сделать в процессе питания парочку небольших перерывов и несколько раз совместить приятное с очень приятным… Однако голод был куда сильнее похоти. Склонившись над жертвой, кровосос первым делом разорвал когтями ворот ее старого платья и жадно впился клыками в призывно пульсирующую артерию. Наконец-то Фегустин ощутил во рту приятный вкус крови. Он жадно высасывал из спящей глубоким сном и лишь томно стонущей женщины живительную влагу и боялся… боялся увлечься настолько, что не сможет вовремя остановиться. Но вот сладостный момент утоления первого голода наступил. Лат вспомнил, что он мужчина, поэтому оторвался от шеи и, быстро лизнув ранку языком, остановил на время кровотечение. Каждому известно, чтобы вино не выветрилось, кувшин в перерывах нужно закупоривать пробкой.
Еще более рьяно, чем ранее, довольно мурлыкающий что-то себе под нос вампир принялся рвать острыми когтями старенькое платье, правда, на этот раз страдал не ворот, а подол. Фегустин уже почти достиг цели. Его похотливому взору предстали обворожительные, стройные женские ножки, но тут произошло неожиданное: в ноздри кровососа ударил все тот же незнакомый аромат, но на этот раз он был необычайно сильным, резким и раздражающим. Источник запаха находился где-то поблизости, чутье кровососа мгновенно просигнализировало об опасности.
Вампир молниеносно вскочил и в развороте на сто восемьдесят градусов, еще до того как угрожающе зашипеть, полоснул наотмашь когтями правой руки у себя за спиной, ведь именно оттуда исходил неприятный, быстро приближающийся аромат; именно там, по расчету опытного кровососа, должен был находиться как-то незаметно подкравшийся вплотную враг. Однако когти полоснули пустоту вместо шеи. На долю секунды Фегустин замер в растерянности, а уже в следующий миг земля возле ног вампира зашевелилась и поднялась, приняв очертания стоящей на четвереньках человеческой фигуры. Враг подкрался ползком, на это кровосос никак не рассчитывал.
Два мощных и резких удара одновременно обрушились на ноги вампира ниже колен. Враг ударил умело, ребрами обеих ладоней под основание икроножных мышц. Испустив неестественный пищащий звук, означавший не только боль, но и наивысшую степень удивления, Фегустин упал на спину и повалился назад поперек мягкого тела пребывавшей в дурманном сне жертвы.
Быстро задергав руками, вампир тут же попытался подняться на колени, но враг не терял времени даром, навалился на него и плотно прижал к земле извивающегося, словно змея, кровососа. Фегустин почувствовал, как стальные оковы цепких пальцев пережали его кисти. Укусить противника вампиру не удавалось, поскольку его широко раскрытые челюсти намертво зафиксировала острая и крепкая кость чужого плеча. Кровосос дергался, пытался освободиться из захвата, но ничего сделать не мог, противник хоть и был слабее, хоть наверняка и уступал ему по быстроте, но обладал силой, достаточной, чтобы удержать вампира в таком неудобном для него положении. Тело Фегустина продолжало борьбу, а в голове блуждали тревожные мысли. Напавший на него не был членом враждебного клана, не принадлежал к оборотням иль иным существам, называемым людьми нежитью, но и человеком его было не назвать. Кровь, быстро бегущая по его напрягшемуся, как струна, телу, источала тот самый специфический аромат, что Лат почувствовал еще в поле. С ужасом вампир понял, что это запах смерти! Кровь, неестественно быстро бежавшая по артериям и венам врага, была мертва, не обладала жизненной силой, но что-то заставляло ее циркулировать по телу, которое просто не могло жить, которое уже давненько должно было лежать в земле и мирно гнить…
Иррациональный страх придал вампиру силы. Резким рывком Фегустин не только сбросил с себя противника, придавившего его к пышной жертве, но умудрился подняться на колени, однако затем ему изменила удача. Сильный удар кованого каблука в живот вновь повалил его наземь, а резво запрыгнувший на него сверху и оседлавший, будто коня, живой мертвец приставил к левой глазнице вампира острие ржавого пехотного стилета. Вампир забоялся пуще прежнего, ведь незнакомец не только почему-то жил, хотя должен был на усладу червям разлагаться в земле, он обладал не только небывалой для человека силой, но и знанием… он знал, почему-то знал, чем можно грозить вампиру. Одно резкое движение уверенной, совсем не дрожащей руки мертвеца, и тонкое квадратное лезвие стилета, выколов глаз, погрузилось бы в глазной канал и добралось бы до мозга кровососа. Фегустин не хотел умирать, поэтому тут же прекратил попытки сопротивления и затих, полностью отдавшись на волю победителя.
С виду враг был молод, не старше тридцати лет, хотя Фегустин не побился бы об заклад насчет его истинного возраста. Красивое, перепачканное грязью лицо сидевшего на вампире мертвеца не выражало ни злости, ни злорадства, оно вообще ничего не выражало, а мутные, стеклянные глаза смотрели как будто сквозь поверженного противника. Дыхание живого мертвеца было не сбившимся, абсолютно ровным, хотя даже вампир в ходе скоротечной схватки основательно запыхался. На лбу победителя виднелся уродливый шрам. Лат его сразу и не приметил под тканью надвинутого на самые брови рваного капюшона. Незнакомец молчал, и это лишь усиливало страх взятого в плен вампира, но наконец-то губы ожившего мертвеца разжались, и он неуверенно, как будто впервые в жизни что-либо говорил, произнес:
– Ка-а-а-ажель! – изрекли губы мертвеца со множеством побочных, причмокивающих и пришепетывающих звуков.
– Что? – изумленно вытаращив глаза, переспросил удивленный и оттого еще больше испугавшийся Лат.
– Ко-о-о-шель! – уже более внятно произнес победитель, а затем с жутким имперским акцентом добавил: – Давай… живо!
Фегустин не поверил своим ушам. Неужто странное существо (назвать человеком врага вампир не мог) напало на него лишь ради наживы? Однако, когда к твоему глазу приставлено острие стилета, которое вот-вот проткнет радужную оболочку, не до пререканий, будь ты хоть человек, хоть нежить. Вампиру было не жалко глаза, который через пару-другую ночей все равно восстановится и будет видеть еще лучше прежнего, но вот то, что затем лезвие углубится в череп, было кровопийце небезразлично.
– За пазухой, справа! – быстро ответил Фегустин и сжался всем телом, когда свободная рука мертвеца одним резким рывком расстегнула все застежки куртки и его холодные, тонкие пальцы скользнули по голому телу.
– Х-х-х-харашо! – на выдохе протянул мертвец, засовывая себе за пояс довольно тощий кошель, в котором позвякивали одна серебряная и полдюжины медных монет, а затем огорошил вампира еще более несуразным вопросом: – Где мы?
– В лесу, – не задумываясь, ответил пораженный вампир и тут же поплатился за то, что неправильно понял вопрос.
Стилет погрузился в глаз, который тут же потек по щеке, а острое лезвие уперлось в глазной канал.
– Местность, что это за местность?! Ближайший город?! – изрек мучитель уже почти совсем четко, уже почти по-филанийски, но все же с сильным имперским акцентом.
– Альмира… мы рядом с Альмирой! – заикаясь, простонал кровосос, готовый заплакать от испуга и злости.
Лишившийся глаза Фегустин разозлился настолько, что готов был продолжить схватку и со всей бушевавшей внутри его яростью наброситься на врага, однако сохранивший трезвость рассудок уберег хозяина от такого неосмотрительного поступка.
– Аль-ми-и-и-ра, – задумчиво произнес победитель по слогам, отведя взгляд от жертвы и зачем-то оглядевшись по сторонам, как будто надеясь увидеть поблизости городские стены филанийской столицы. – А год какой ныне?!
Определенно, такой вопрос сбил бы с толку кого угодно, но только не вампира, уже понявшего, что имеет дело с ожившим мертвецом, долгое время пролежавшим в земле, а не с обычным сумасшедшим.
– Тысяча сто девяностый, – уже спокойно, подавив в себе злость, ответил Фегустин.
– А по викерийскому стилю? – после недолгого раздумья переспросил мертвец.
– Не знаю… не помню – с мольбой о пощаде в голосе прошептал вампир, – по нему уже давно лета не считают…
Как ни странно, признание подобного рода ничуть не разозлило палача. Мужчина лишь понимающе кивнул и, резким движением убрав из пустой глазницы стилет, поднялся с жертвы. У вампира появился шанс взять реванш, но он не последовал опасному желанию. Противник уже доказал, что он проворней, и только дурак стал бы рисковать, а как раз глупцом Фегустин Лат не являлся. Побежденный лишь приподнялся на локтях, притом нарочито медленно, чтобы не делать резких движений, но четкий и грубый приказ «Лежать!» вновь впечатал его в землю.
– Пролежишь четверть часа… затем пшел прочь! В трактир не возвращаться! – с трудом произнес победитель схватки, даже не удостоив взглядом лежавшего у его ног вампира. – Больше не пить… жизнь ей оставишь! – кивнув на спящую женщину, продолжил диктовать условия мертвец, которому или трудно было говорить по-филанийски, или просто с непривычки трудно шевелить языком. – О встрече со мной никому ни гу-гу! Ослушаешься хоть в чем-то, казню! Есть в Альмире любимый трактир… из тех, где народу обычно побольше?!
Внезапно прозвучавший вопрос застал Фегустина врасплох, но он, собравшись с мыслями и подавив ком, подкативший к горлу, все же ответил, притом довольно быстро, так что небольшая заминка не вызвала раздражения у бесспорного хозяина положения.
– Таверна «Попутного ветра!»… Это в порту, – пролепетал вампир.
– Хорошо, – кивнул мертвец, – через две ночи будь там… ровно в полночь.
Изъявив свою волю, мертвец повернулся к вампиру спиной и не спеша направился к полю. Он не боялся нападения сзади и, скорее всего, был к нему готов, однако Фегустину не хотелось искушать судьбу, хотя и встречаться со странным существом во второй раз тоже особого желания не возникло. Удалившись на расстояние в двадцать-двадцать пять шагов от места недавней схватки, мертвец быстро упал на землю и исчез… так умело потерялся среди канав и кочек, что единственный, но по-прежнему зоркий глаз вампира не смог обнаружить даже клочка его рваных одежд.
«А может, он умеет ползти под землей?! Ведь мертвец же!» – пришла в голову Фегустина шальная мысль, но тут же была отвергнута, поскольку показалась чудом уцелевшему вампиру глупой и совсем неуместной. Главным для Лата в данный момент было совсем иное. Вампир пытался понять, как же ему поступить: прийти на встречу с мертвецом через две ночи или даже не заходить в Альмиру? С одной стороны, у него в столице Филании имелись важные дела, а с другой – ни к чему посещать город, в котором водятся такие странные и сильные твари, с одной из которых он только что повстречался.
* * *
Он вернулся в трактир ровно в два часа ночи, хоть и не обладал настолько хорошим слухом, чтобы услышать звон городского колокола. В «Трехногом петухе» было уже не столь шумно. Народец подустал, а многие из тех, кто бойко опрокидывал кружки в самом начале веселья, не выдержали продолжительного хмельного состязания и уже не выкрикивали тостов, а громко храпели и по-детски пускали ртом пузыри, неуклюже развалившись на скамьях, столах, а менее удачливые – на грязном полу, под ногами у самых стойких собутыльников. Монотонный гвалт сменился тихими задушевными разговорами, а большие компании случайных знакомых разбились на маленькие группки по два-три человека, по очереди, а иногда и наперебой изливавших друг дружке души. Музыканты устали и уже еле-еле водили смычками по окончательно расстроенным инструментам. Единственными, кто еще стоял на ногах и проявлял хоть какую-то активность, были разносчики блюд, все реже и реже подтаскивающие к столам кувшины с вином и уже начавшие некое подобие уборки.
Стараясь не потревожить сон спящих за столами и не стать объектом внимания еще не упившихся до беспамятства, человек прошел к столу в самом дальнем углу, за которым сидел до того, как пошел «освежиться». Его место, конечно же, оказалось занятым, однако это не помешало человеку восстановить свои законные права на небольшой кусочек скамьи. Схватив храпевшего лицом в его тарелке самозванца за шиворот, мужчина сбросил наглеца на пол. В следующий миг еще бодрствующий дружок смертельно пьяного мужика, угрожающе протянув «Э-э-э!», приподнялся со скамьи и протянул к вернувшемуся хозяину свою грязную, перепачканную в жире и зелени пятерню. Однако его недовольное мычание продлилось недолго. Не снизойдя до разговора и пренебрегая предварительной стадией любой драки, мужчина ударил мычавшего пропойцу кулаком в висок, а затем, еще до того, как голова потерявшего сознание коснулась стола, ухватился пятерней за сальные волосы мужика и сбросил его со скамьи точно рядышком с телом товарища. Когда справедливость восторжествовала окончательно и бесповоротно, то есть иных возмущенных его действиями поблизости не нашлось, мужчина уселся на прежнее место и погрузился в раздумье, потягивая остатки кисленького, разбавленного водою более чем наполовину винца из чьей-то кружки с отколотыми краями.
Мужчина не боялся лесных разбойников, нежити, а также прочих вольготно чувствующих себя в ночи лиходеев и мог в любое время продолжить свой путь, но вот только идти ему было, по большому счету, некуда. По крайней мере так он считал еще час назад. Здесь же, в атмосфере винного угара и прочих дурно пахнущих испарений, он проводил время с толком: наблюдал за людьми, подмечал всякие несущественные на первый взгляд мелочи и, главное, пытался запомнить мелодию и переливы интонаций чужой для него речи. Когда-то давным-давно он бегло говорил по-филанийски, хоть этот приторно-слащавый, мяукающий язык не был для него родным, и даже сами филанийцы с трудом, лишь через четверть часа разговора, подмечали, что беседуют не с соотечественником, а с ненавистным имперцем. Но это было давно, с той поры многое изменилось: у него долго не было практики, да и сам филанийский язык за время его отсутствия стал немного иным – еще более слащавым, мяукающим и раздражающим с непривычки слух.
В остальном жизнь мало в чем изменилась, по крайней мере внешне. Ни нравы простолюдинов, ни их одежды не вызывали отторжения у глаза того, кто пребывал в странном состоянии, сравнимом с долгим беспамятством, десятилетия, а может, и целые столетия. Мода и роскошь – игрушки господ, а простой люд не следит за новизной портняжных покроев и не хвастает перед соседями изысканностью и богатством интерьеров. Пока еще он не встречался с представителями высших сословий, да и не бывал в городах, так что о многом судить не мог. Бедные дворяне и горожане не в счет, они в большинстве своем были прижимистыми, как их слуги, и не привыкли переплачивать золотом за белизну кружевных манжет.
Он, по сути, вообще еще нигде не был, а трактир с дурацким названием «Трехногий петух» стал первым публичным местом, которое этот человек посетил за нескончаемо долгие семь дней и ночей. Именно столько прошло с момента его пробуждения, именно столько он блуждал в одиночку по огромному мертвому городу и чащам вечно молодого, таинственного леса, время от времени вырывавшим из остатков его памяти воспоминания той далекой поры, которую вряд ли кто из живущих ныне помнил хотя бы по отцовским рассказам.
* * *
Все началось с боли. Боль определенно родная сестра жизни: она появляется, как только мы приходим в этот мир, и последней покидает умирающее тело. Раз ты страдаешь, значит, жив; коль уже ничего не чувствуешь – пора вызывать святого отца и заботиться о спасении души.
Боль пронзила его роем разъяренных, яростно жалящих ос. Она, подобно воде, покрыла каждый маленький участок его безжизненного тела, а затем просочилась внутрь разбитого черепа и разбудила спящее вечным сном сознание. Он помнил, как кричал, беззвучно кричал, силясь напрячь давно уж сгнившие голосовые связки. Он широко раздвигал лишенные плоти челюсти, но не слышал ни звука, поскольку тогда еще в его ушах не было барабанных перепонок. Он заглатывал комья земли вперемешку с трупными червями, но не чувствовал ни вкуса, ни отвращения. Единственным чувством, жившим тогда в его покрытой слоем липкой, однородной гнили груди, была боль, несусветная боль, вновь пробудившая его к жизни. Однако вскоре она ушла, уступив место растерянности и непониманию. Эти ощущения были лишними в процессе восстановления организма и поэтому задержались у него в голове недолго. Их сменил сигнал, властный приказ очнувшегося от спячки мозга, шевелить конечностями и изо всех сил ползти наверх, выбираться из-под земли. И он послушался, и он пополз, раздирая землю едва обросшими тоненьким слоем плоти пальцами и что есть мочи напрягая непослушные ниточки вновь нарастающих на кости рук мышц. Когда же задача была выполнена и его останки выкарабкались на поверхность, мозг сжалился над человеком и отключил сознание, не дав ему узреть весьма редкий в природе процесс… процесс, обратный разложению.
Беспамятство продлилось минуты, а может, и дни. Он не ощущал тогда времени, но зато мог воспринимать окружавший мир во всей красоте и неповторимости. Яркое солнце слепило глаза и приветливо ласкало робкими лучами его новую, розовую, словно у младенца, кожу, правда, местами все еще покрытую комками грязи. Слабенький ветерок приятно холодил низ живота и нежно касался прядей густых, длинных волос. Он был абсолютно голым, разве что на правой руке болтался проржавевший насквозь наруч, а на левой ноге мешался не догнивший до конца сапог. Все-таки в прежние времена кожевенники умели дубить кожу…
Он не понимал, какая сила вернула его с того света, но был искренне благодарен за ее милостивый поступок. Только умерший однажды иль дважды может прочувствовать, насколько хороша жизнь и как сладостно возвращение в нее. Все еще не веря в свое везение, бывшее далеко не всегда к нему благосклонным в прошлом, мужчина оглядел себя со всех сторон и подивился, насколько точно природой было воссоздано его прежнее тело. Каждый изгиб мышц, каждый шрам на руке и на торсе казались ему знакомыми, родными, а что уж говорить про отметину от махаканской секиры?! Широкий, уродливый шрам, как в старые, отнюдь не добрые времена, пересекал его лоб, несомненно, портя красоту молодого лица, но взамен придавая ему мужественности.
Только что воскресший отвлекся от созерцания самого себя и задумался. Он не помнил, ни кто он, ни при каких обстоятельствах погиб, но почему-то был преисполнен уверенностью, что отнюдь не удар секиры, изуродовавший его лицо, стал причиной смерти. Он помнил, что какое-то время жил с этим шрамом, бывшим для него чем-то вроде символа, знака кастовой принадлежности, хоть осознание этого факта и казалось абсурдным, как грязь на солнце, как деревья, растущие кронами вниз, а корнями вверх.
Сравнение с деревьями отвлекало абсолютно нагого мужчину от размышлений о шраме, и заставило призадуматься об ином. Под его ногами уродливо зияла глубокая, недавно разрытая яма… Оттуда он вылез, и это было понятно, но вот то, что вокруг него шумела роща деревьев, почему-то не укладывалось в голове воскресшего. Он не помнил местность, в которой погиб, но зато мог поклясться, что выглядела она совсем иначе, не столь тихой, зеленой, безлюдной и умиротворенной…
Не зная, кто он, не ведая, где он, мужчина сделал единственное, что он мог сделать, – пошел в надежде рано или поздно повстречать людей. За полчаса прогулки среди раскидистых кустов, высоких трав и приветливо качающих кронами деревьев память так и не вернулась к человеку, но зато затем обрушилась на него в одночасье и буквально раздавила, расплющила по земле массой неприятных, разрывающих сердце воспоминаний.
Деревья закончились, а за ними встала стена – обвитые плющом и густо покрытые лишайником руины старой, разрушенной много лет назад крепости. Всего на секунду окружающий мир померк, а перед глазами человека со страшной скоростью пронеслись тысячи несвязных картинок из прошлого. Как ни странно, поток воспоминаний не вызвал в душе воскрешенного эмоций: не заставил его кричать и плакать, хотя потерь в его ушедшей жизни было предостаточно и он не раз до момента своей смерти испытывал горечь, сводившую, но так и не сведшую его с ума. Эмоций не было, в голове появились лишь отрешенные чувства и информация… отнюдь не полная, но вполне достаточная для того, чтобы вспомнить, кем он был, и принять решение, что дальше делать.
Перед его глазами сейчас предстали остатки Великой Кодвусийской Стены, долгое время считавшегося неприступным укрепления между землями орков и миром людей. Когда-то его звали Дарком Аламезом, он родился в Империи, был капитаном кавалерии, а затем, незадолго до последней, второй по счету смерти, воскрес и превратился в моррона. Почти всемогущий Коллективный Разум Человечества воскресил и наделил его силами для того, чтобы он, именно он, разрушил Кодвусийскую Стену и поспособствовал нашествию орков. Покрытые наростами зелени руины когда-то грозной крепости являлись наглядным подтверждением того, что верный солдат человечества выполнил порученную ему задачу и погиб… В последнем факте Дарк не сомневался.
Он умер здесь, на залитом кровью поле, на котором теперь шумели деревья. С той поры прошло много времени, очень много времени, именно по этой причине Дарк и не узнал местность, на которой провел последние мгновения своей прошлой жизни. Коллективный Разум воскресил его вновь, то ли решив наградить за верную службу, то ли потому, что возникла новая угроза…
Как солдаты не обсуждают приказы командира, так и морроны не очень любят мучить себя размышлениями: «Зачем, за что и почему?» «Раз воскресили, значит, так надо… Рано или поздно причина сама всплывет, не стоит торопить события, ибо будущее все равно не узнать, а выше головы не прыгнуть!» – такой простой логикой руководствуются морроны, члены клана бессмертных воинов, именуемого еще Одиннадцатым Легионом.
Осознав, кто он, Дарк не задавался слишком долго вопросом, зачем его воскресили, а тут же поставил перед собой целый ряд прагматичных, говоря языком военных, тактических задач: раздобыть еду, одежду, оружие и разжиться деньгами (мысль, что золото и серебро могли выйти из оборота за время его отсутствия, почему-то ему в голову не пришла). В дальнейшем воскрешенный моррон планировал как можно быстрее приспособиться к новому, совсем неизвестному ему миру, а затем приступить к выполнению главной задачи – найти своих, воссоединиться с отрядом, который он потерял, пребывая вне времени, а возможно, и вне пространства. Ведь ни людям, ни морронам, ни кому-либо еще из обитателей этого мира неизвестно, где пребывают их души после смерти.
Дарк Аламез не знал, где и как искать других легионеров, но помнил, что за свою краткую бытность морроном познакомился с двумя собратьями по клану: старым ворчуном и боевым товарищем еще по службе в имперской армии Анри Фламером и магом-некромантом Мартином Гентаром. Анри, как и он, погиб во время штурма Великой Кодвусийской Стены. Аламез сомневался, был ли воскрешен верный, относившийся к нему с отеческой заботой друг, но вот то, что на момент взятия крепости некромант был жив и, кроме того, находился далеко от этих мест, моррон помнил отчетливо. Теша себя надеждой, что Гентар еще не покинул этот мир, Дарк приступил к выполнению поставленных перед собой задач, тем более что солнце скрылось за тучами, с севера подул холодный ветерок, и бродить голышом по лесу уже казалось не столь приятным занятием.
* * *
«Простые задачи далеко не всегда оказываются легкоосуществимыми, а самые сложные на первый взгляд обычно решаются сами по себе», – в правдивости этой народной мудрости Дарк не раз убеждался. Прошедшие с момента его воскрешения семь дней лишь подтвердили неоспоримость данной истины. Он до сих пор не нашел достойной одежды; в вонючих лохмотьях, которые были на нем, могли и в город не пустить, тем более в столицу. С едой и питьем частенько бывало туго, несколько дней подряд он питался лишь древесной корой, а пил исключительно дождевую воду и росу. За семь дней он так и не смог разжиться приличным оружием, и старый стилет, ржавевший еще с тех пор, когда Кодвус был процветающим городом, а не руинами, по-прежнему оставался его единственным средством защиты. За полную неделю, проведенную в скитаниях, одиночка-моррон не смог решить примитивнейших даже для обычного человека задач, от которых напрямую зависело не только выполнение всей миссии, но и сама его жизнь.
Ну кто же мог знать, что люди так и не вернутся в эту долину и не отстроят заново крепость на границе со степью? Он искренне полагал, что шел в город, а оказался на огромном кладбище, где среди разрушенных строений повсюду были разбросаны иссушенные ветром и постепенно превращающиеся в пыль кости. Ему еще повезло, что посреди огромного нагромождения камней он нашел почти не тронутый временем сундук. К сожалению, одежда внутри его сохранилась куда хуже, чем обшитые железом борта и крепкая дубовая крышка. Когда-то богатое платье и парочка дорожных костюмов явно состоятельного купца беспощадное время превратило в груду тряпья и лохмотьев, рвущихся буквально в руках. Но все же Дарк смог подобрать себе одежду, которая даже продержалась на нем довольно долго, аж целых неполных два часа, пока сырость леса окончательно не сгубила то, что хоть как-то до этого можно было носить.
Чудом найдя ржавый стилет и кое-как свыкнувшись с горькой мыслью, что лучшего оружия пока не раздобыть, моррон решил отправиться дальше, вот только не знал, куда… С севера простирались бескрайние степи, там если и были сейчас человеческие поселения, то уж точно не большие города. Дорогу на запад преграждали высокие горы, с юга виднелся лес, а путь на восток был свободен. Осложняло дело и то обстоятельство, что Дарк не помнил, откуда пришел в Кодвус и в какой стороне света находилась его родина. Поразмыслив немного, Аламез решил отправиться в восточном направлении, но тут он впервые услышал Зов Коллективного Разума, хотя, возможно, это был вовсе не зов и даже не внутренний голос, который, как известно, плохого не посоветует, а всего лишь пока еще не всплывшие из памяти воспоминания. Только что воскресшего моррона внезапно со страшной силой потянуло на юг, и он пустился в опасный путь сквозь огромную лесную чащу. Чуть позже, а именно в конце первого дня непростого похода, он вспомнил, что через лес в Кодвус и пришел, хотя его родные края находятся в изначально выбранном направлении, то есть далеко на востоке.
И в мертвом городе, и в лесу, и даже когда он из него вышел, к Дарку возвращались короткие обрывки воспоминаний, из которых, как из мелких кусочков мозаики, он почти полностью восстановил картину последних трех месяцев своей прошлой, далеко не спокойной жизни. Он вспомнил лица и голоса людей, гномов, эльфов, вампиров и прочих существ, с которыми его свела тогда судьба. Особенно горькими стали воспоминания о двух дорогих его сердцу женщинах, которые умерли, которых он потерял, а одну из них, знавшую его еще ребенком, эльфийку Джер, собственноручно убил, став безвольной игрушкой в руках сразу двух решивших поиздеваться над ним жизненных парадоксов. Во-первых, он не знал, с кем сражался, а во-вторых, именно эльфийская красавица научила его обращению с мечом.
Но все это моррон оставил в прошлом, отчасти из-за боязни собственной слабости; боязни, что переживания задушат его и лишат возможности быстро и четко действовать. Из всех образов, как зрительных, так и слуховых, Дарк пока держал в активном состоянии информацию лишь по трем лицам, по трем персонам, которые не были людьми, возможно, были еще живы и которых он мог в будущем повстречать. В отличие от встречи с Анри Фламером и Мартином Гентаром рандеву с главой одного из вампирских кланов, графиней Самбиной, было менее желательным, однако при определенном стечении обстоятельств с графиней можно было найти общий язык, тем более что ее отношения с некромантом Гентаром в определенном смысле можно было назвать дружескими. Все же остальные сведения – даты, факты и сопутствующие им эмоции были не выкинуты из головы, но до поры до времени свалены в самый дальний уголок обновленного сознания и заперты на крепкий замок. Дарк Аламез не мог позволить себе роскошь жить прошлым, его волновало и весьма тревожило ближайшее будущее.
Хоть Дарку и не повезло вначале с выполнением тактических задач, но зато в плане стратегии дела были в полном порядке. В запасе у моррона теперь имелось целых пять способов, как быстро добраться до своих или, на худой конец, известить легионеров о собственном воскрешении. Как ни странно, во многом посодействовали составлению эффективных планов несколько часов прозябания в корчме и появление в ней голодного охотника за человеческой кровью.
Остатки кислой жидкости в кружке закончились. Дарк тосковал по настоящему вину и пиву, по вкусным напиткам, которые умели варить встарь и воспоминания о которых еще сохранились на кончике его языка. «Эх, сейчас бы испить старого, доброго куэрто, да из того самого бочонка, что мы с Румбиро Альто до самого донышка!..» – с тоскою подумал Дарк, запуская выщербленную кружку в спину лениво шествующего мимо него разносчика блюд.
Подобные знаки внимания, естественно, не приветствовались ни в дорогих ресторациях для именитых аристократов, ни в кабаках для почтенных купцов, ни в убогих заведениях, подобных «Петуху». Скучавшей на лавочке возле стойки трактирщика парочке вышибал не терпелось размять здоровенные кулачищи и хоть ненадолго избавиться от одолевавшей их сонливости. Не против маленькой тренировки был и Дарк. Семь долгих дней он оббивал кулаки лишь о безответные деревья, а впереди его поджидала столичная жизнь, в которой, как моррону тогда казалось, будет масса подобного рода приключений, и не всегда, далеко не всегда ему хватит времени, чтобы обнажить оружие.
Вызов был брошен удачно! Просвистев в воздухе и оросив пол последними каплями изрядно разбавленного водицей питья, кружка врезалась точно в хребет обделившего моррона вниманием прислужника и, упав на пол, разбилась. Налицо были как моральный, так и материальный ущерб, да еще нанесенный каким-то жалким замухрышкой в рваных, протертых до дыр на множестве мест и окончательно выцветших лет десять назад лохмотьях.
Однако столь желанному обеими сторонами мордобою не суждено было сбыться. В инцидент неожиданно вмешался трактирщик, притом, как ни странно, выступил в поддержку нищего зачинщика.
– Кадв, дурья башка, глазенки где оставил?! – подобно цепному псу, пролаял хозяин на своего прислужника, одновременно подав знак вышибалам не подниматься с места. – Спишь на ходу, дармоед! Не вишь, что ль, люди выпить хотют!
«Умный, паскудник… умный да бывалый! – с разочарованием подумал Дарк. – С такой вещей задницей ему бы в прорицатели податься! На меня лишь взгляд беглый кинул, а тут же понял, что громилам его вмиг зубы пересчитаю. Вышибала без зубов – дурной знак, плохо для трактирного дела!»
Вскоре на столе появился целый кувшин мерзкого пойла, называемого почему-то вином, а Дарк лишился всей позаимствованной у вампира меди. Единственную серебряную монету моррон решил оставить про запас, поэтому, хоть пустой живот и призывно урчал, его хозяин еды не заказывал. За окном потихоньку начинало светать, темная ночь постепенно сменялась сумерками. Как Дарк понял из разговора за соседним столом, ворота города открывались в восемь утра, однако спешить было некуда. Нищему голодранцу в грязном рванье, да еще всего с одной монетой, пусть и серебряной, за душой, проще проникнуть в город не ранним утром, а ближе к полудню, когда и стражники подустали, поэтому не столь придирчивы, и поток желающих посетить столицу оборванцев со всей округи куда интенсивней. Нет, спешить было точно некуда. У Дарка Аламеза еще имелась в запасе пара-другая часов, чтоб подремать за кувшином вина и не спеша продумать план дальнейших действий, точнее, целых пять планов.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий