Турнир

Глава 9
Привет из прошлого

«На безрыбье и рак рыба!» – кто сомневается в мудрости этой народной истины, пусть хотя бы месяцок поживет в лесу. Жизнь разбойника не только трудна и опасна, но лишена множества удовольствий. Полотняная крыша шатра далеко не всегда защитит от дождя, ветра и снега, а открытому костру не дано заменить теплоту домашнего очага. В деревнях и городах правит злато. Там за звонкую монету можно купить буквально все: от пищи до ласк изощренных в плотских утехах красавиц. В лесу же нет ни лавок, ни притонов. Карманы мастера разбойного промысла могут трещать от веса монет и драгоценных камней, а его желудок все равно будет урчать с голодухи. Чтобы потратить добычу, преступникам приходится покидать лес и отправляться в селения. Не все из таких вылазок заканчиваются удачно. Власти не в силах перебить разбойничьи шайки, когда те прячутся по лесным схронам и дремучим чащам, но зато легко вылавливают преступников, потихоньку выбирающихся из-под защиты деревьев ради обмена награбленного на еду, выпивку и прочие товары, без которых трудно прожить даже в лесу. Любой «выход в народ» для разбойника риск, а рисковать, как известно, нельзя слишком часто. Нельзя то и дело искушать Удачу, которая в один прекрасный день или ночь возьмет, да и отвернется от чересчур полагавшегося на нее простака.
Печальное и одновременно ужаснувшее многих известие о гибели целого отряда товарищей по грабежу достигло главного убежища шайки Кривого только ближе к вечеру. Неизвестно, какими думами озадачился главарь и как сильно он огорчился, узнав о потерях. Но только для его не очень дисциплинированных подручных лютая смерть соратников оказалась достойным поводом, чтобы напиться. Никто из разбойников уже и не вспомнит, кто был зачинщиком спонтанно вспыхнувшего гулянья с легким налетом поминального трагизма, но явных противников немедленного опорожнения жалких запасов вина уж точно не было. Не успели командиры групп да отрядов и бровями сурово повести, как их лесное воинство превратилось в пьяное стадо.
Четырех неполных бочонков вина оказалось слишком мало, чтобы утолить жажду полуторасотенного поголовья истосковавшихся по мирским благам лиходеев, но зато вполне достаточно, чтобы вселить в их слегка охмелевшие головы дурные мысли. Те, кто был посмелее, затеяли бунт и призывали вздернуть на суку главаря, оставлявшего себе, по их мнению, чересчур большую долю добычи. Сторонники Кривого, не дожидаясь приказа, устроили смутьянам взбучку. Кто-то выкрикнул: «Режь гадов!», и через миг лесное становье было охвачено кулачной, и не только кулачной, потехой. Однако далеко не все разбойники принялись бороться за власть. Число увлеченно дерущихся «за» или «против» Кривого не превысило и половины шайки, а остальные, быстро разбившись на группки по интересам, самовольно покинули лагерь. Одни собрались устроить погром в «Хромом мерине», придорожном трактире, хозяин которого не только отказывался награбленное покупать, но и винцо к столу частенько подавал шибко разбавленное. Другим больше пришлась по душе затея тайно пробраться в город и там чуток поозорничать, разоряя дома чопорных горожан, а третьи раззадорились настолько, что отправились палить Гендвик, поселение их лютых врагов – лесорубов.
Парочка закадычных дружков-новичков, поначалу примкнули к желающим обагрить ножи кровью ненавистных «лесосеков» (так называли разбойники вольных мастеров топора), но затем здравый смысл, многократно усиленный элементарным желанием дожить до утра, восторжествовал над бродившим по венам хмелем. Не пройдя и трети пути по извилистой лесной тропе, разбойники благоразумно отстали от идущих на явную смерть глупцов и принялись пробираться через чащу на северо-запад, где находилась небольшая деревенька. У крестьян не водилось деньжат, но зато у них было чем поживиться. Особенно дружков прельщали мысли о винце, припрятанном мужичьем по подвалам, и, конечно же, о молоденьких, дородных крестьянках, крикливых, простоватых, не искушенных в ласках, как распутные кабацкие девки, но зато еще не тронутых, свежих и пышнотелых. Риск нарваться на вилы или получить топором по макушке казался развратникам ничем по сравнению с наслаждением от манящей забавы.
Так уж сложилось, что до деревни похотливые дружки не дошли. Желанный приз поджидал их прямо на лесной опушке, и, главное, его совсем никто не охранял. По мужицки широко раскинув конечности и неосмотрительно храпя на всю округу, в густой траве под кустом ракитника лежала не притомившаяся от сбора хвороста крестьянка, а настоящая благородная дама.
Полы перепачканного травой да грязью дорогого платья задрались, выставляя напоказ пухленькие, коротенькие и немножко волосатые босые ноги спящей. Под головою громко храпевшей и обильно пускавшей во сне слюну дамы виднелась объемистая, расшитая серебряными нитями котомка. Возле ее же совсем не привлекательных ступней стояли не изящные дамские туфельки, а стоптанные и залатанные на пятках сапожища. Контуры приземистой фигуры напоминали кубышку, а уродливая бородавка на толстощеком лице заставила обоих парней брезгливо поморщиться. Одним словом, одинокая путница была вовсе не красавицей, наоборот, дурнушкой, на которую не позарится ни один трезвый мужчина в здравом уме и без болезненной тяги к экзотике.
Беда парней крылась в том, что хмель хоть и не притупил восприятия прекрасного, но призывал их «на подвиги». Маленькое развлечение с притомившейся уродливой толстушкой вроде бы благородных кровей показалось обоим разбойникам хорошей разминкой перед грядущей потехой в деревне.
«На безрыбье и рак рыба!» – подумал один из насильников, осторожно присев на корточки возле спящей. «На лесной опушке и дурнушка красавица!» – подумал другой, спуская штаны и намереваясь первым взяться за мерзкое дело.
Легкий кивок головы бесштанного насильника стал сигналом для нападения. Изобретательный дружок тут же придавил коленками кисти рук спящей к земле, а его седалище опустилось на голову дамы, точнее, прямо на ее уродливое лицо. Такой необычный, но уже не раз опробованный разбойником способ обездвиживания жертвы имел целый ряд преимуществ по сравнению с обычным удержанием за руки. Во-первых, какими бы гибкими ни были кисти жертвы, но им было ни за что не выскользнуть из-под пресса коленок. Во-вторых, тело товарища закрыло от взора насильника вызывающую отвращение бородавку. В-третьих, застигнутая врасплох дамочка не смогла бы закричать, пока дружок сдирал бы с нее платье. При этом тот факт, что барышня могла задохнуться, парочку низких мерзавцев ничуть не волновал. И, в-четвертых, руки удерживающего женщину злодея остались свободными, а значит, он мог не тратить время впустую, пока его товарищ развлекается, а провести его с пользой, например, обшарить украшенную серебром котомку.
Провидение капризно, как придворная красавица, оно не терпит штампов и любых иных повторений. То, что действовало эффективно несколько раз подряд, рано или поздно, но обязательно даст осечку. Насильникам не повезло именно на этот раз. Прикорнувшая на травке дурнушка была явно не согласна с прошедшим без ее участия распределением ролей в лесном спектакле, и ей хватило сил с талантом, чтобы доказать, что она способна на большее, нежели незавидная роль безвольной жертвы. Даже не думая дрыгать плотно прижатыми к земле руками или вертеть придавленной головой, дамочка сделала упор на крепость пухленьких, слабеньких с виду, но на самом деле сильных и необычайно гибких ножек. Надо признаться, она совсем не прогадала.
Первый же удар пятки разбил срывавшему с нее платье насильнику лицо, а второй, не столь точный, но зато куда более мощный, отбросил парня назад на пару шагов, попутно лишив его половины передних зубов. Восседавший на даме разбойник закрутил головой, пытаясь понять, что же творится у него за спиной. Разглядеть он ничего не разглядел, но зато вскоре его нос почуял тошнотворный запах взопревших ног; запах ног, проделавших пешком не один десяток миль или очень давно немытых. Мучиться от смрадного удушья разбойнику пришлось недолго, уже в следующий миг его шея оказалась в плену крепко сжавших ее по бокам ступней. Один резкий рывок вбок, и раздался хруст позвонков, известивший находчивую дамочку, что с сидевшим у нее на голове врагом покончено.
Как пушинку сбросив с себя обмякшее тело, воинственная дурнушка прыжком поднялась на ноги и тут же атаковала согнувшегося в три погибели, выплевывающего из окровавленного рта осколки зубов противника. Серия коротких и резких ударов маленьких дамских кулачков, пришедшихся в живот, по бокам и по жалобно трещавшим скулам, надолго запомнилась бы неудачливому насильнику, если бы он, конечно, ее пережил. Он умер на третьем ударе, а если бы был чуть покрепче и выжил, то до конца своих дней прожил бы в приюте для бездомных калек. Невзрачные с виду ручки дурнушки перемололи его внутренности не хуже мельничных жерновов.
* * *
Несмотря на крайне неприятное пробуждение, пребывавший в женском обличье моррон чувствовал себя свежо и бодро. Недолгий, но крепкий сон на лоне природы помог ему побороть в себе ненависть, которую он еще совсем недавно испытывал к Мартину Гентару, поручившему ему ответственное задание и не давшему даже нескольких жалких дней на подготовку. Отдых на траве изгнал из сердца легионера злость, которую он питал к чересчур легкомысленному, по его мнению, собрату, а бойкое начало нового периода бодрствования избавило от сонливости и зевоты, то есть изнуряющих последствий чересчур активного образа жизни.
Все еще разминая затекшие во время дремоты мышцы, дурнушка запрыгала по траве и замахала руками, затем, по-быстренькому завершив привычный ритуал пробуждения, приступила к не очень приятному, но зато весьма полезному занятию, а именно – мародерству. К сожалению, с трупов разбойников практически нечего было взять. Оружие у лесного люда было плохеньким, а на дне кошельков хоть и позвякивало несколько серебряных монет, но добытых с боем денег все равно оказалось слишком мало, чтобы купить на них сносное оружие или броню.
Жалкие результаты обшаривания чужих карманов опять пробудили в морроне бурю негативных эмоций, которую он всю дорогу от Альмиры до самой границы графства Дюар то тщетно пытался глушить, то рьяно выплескивал на старика некроманта, но так и не смог до конца выплеснуть. Претензий к Гентару было множество, и главная крылась совсем не в том, что уважающему свое мужское начало воителю пришлось обрядиться в женские тряпки и вот какой уже день пребывать в обличье некрасивой толстухи. Кстати, внешность уродливой дамы легионер подобрал себе сам, наивно предполагая, что бочкоподобная фигура и мерзкая бородавка вполовину лица, мысленно представленного во время превращения, избавят его от нежелательного мужского внимания. Только что закончившаяся потасовка развеяла это заблуждение. Среди мужеского пола всегда найдется парочка экземпляров, которым без разницы, кому под юбку залезть: к красотке или к дурнушке, лишь бы свершить недозволенное…
В день накануне отъезда из филанийской столицы моррон только вернулся с задания. Он устал, он был измотан и мечтал несколько дней кряду поспать, а затем всецело отдаться веселому гулянью. Однако его вполне естественным желаниям не суждено было исполниться. Вместо мягкой постели, бочонка с добрым винцом и бадьи с горячей водою дома его поджидал злодей-некромант, решивший возложить на его крепкие, но давненько не знавшие отдыха плечи новое, еще более ответственное поручение. Так что с мечтами о заслуженном отдыхе пришлось распрощаться до лучшей поры.
Хуже всего, что заставивший моррона пуститься в новую авантюру Мартин, пользуясь полномочиями, которыми его наделил Одиннадцатый Легион, еще и осмелился выдвигать условия. Первое было хоть и неприятным, но вполне терпимым. Путешествие в образе дамы можно было как-то перенести. Второе сводилось к строжайшим запретам. Запрет брать с собой верных, не раз проверенных в деле людей; запрет на путешествие с оружием; запрет на филанийские монеты. К счастью, Гентар все-таки смилостивился и разрешил подручному по грязным делам прихватить с собой слиток редкого сплава, бывший для знающего человека куда ценнее, чем кошелек, туго набитый золотом. Третье условие миссии было совсем смешным; смешным, потому что почти невыполнимым. В сжатые сроки, то есть практически за три неполных дня, моррон должен был совершить пять убийств, причем все жертвы были людьми благородных кровей, отменно владели оружием, имели большую охрану и проживали в разных концах небольшого герканского графства. Одним словом, будь моррон обычным наемным убийцей, он бы однозначно сказал свое веское «нет» слишком требовательному заказчику преступного дела. Но, к сожалению, зловредный старик был не взбалмошным вельможей, привыкшим избавляться от врагов чужими руками, он являлся членом Совета Легиона и, что гораздо хуже, командиром отряда, в котором моррон состоял. Полученное им задание было заданием Легиона, а следовательно, и отказаться от безумной затеи моррон не мог, хотя и не питал особой надежды на успешное завершение дела.

 

Сведя ритуал погребения забитых голыми руками да босыми пятками противников к минимуму, то есть попросту оттащив их тела за ноги под куст ракитника, дурнушка сочла недостойным тратить время на пустяки вроде прочтения прощальных молитв. Скупо проворчав себе под нос: «Двумя кретинами меньше», она склонилась над котомкой и принялась бережно извлекать из нее аккуратно сложенную мужскую одежду. Затем, когда с подготовкой походного гардероба было покончено, на траве появился маленький сверток. Толстые пальчики с обкусанными ноготками долго мяли податливый кусок материи, как будто проверяя целостность содержимого, но не решаясь развязать туго перетянувшую ткань тесьму. Затем моррон выругался (как не трудно догадаться, в адрес своего нерадивого командира) и все же потянул за обмусоленный кончик нити. Внутри небольшого кусочка материи не оказалось ни живой гадюки, ни испускавшего из желез смертельный яд паука, ни иного опасного для здоровья существа иль предмета. Там лежала всего лишь крошечная, прозрачная колбочка, герметично закрытая обычной сургучной печатью.
С неподдельным недоверием и даже со страхом толстушка принялась рассматривать несколько капель темно-синей жидкости, плескавшейся внутри опечатанного сосуда. На первый взгляд необычного цвета раствор не казался опасным, поскольку угрожающе не шкворчал, не пузырился и не бурлил, но при одной лишь мысли, что его необходимо срочно выпить, по спине бесстрашного моррона пробежала дрожь, а на лбу выступили капли холодного пота.
Уже однажды познавший смерть не хотел во второй раз испытать ощущения, весьма похожие на те, что сопровождали его неудачный переход в мир иной. Тогда, примерно лет сто назад, он долго мучился от яда, попавшего в кровь с лезвия отравленного клинка. Сейчас же для того, чтобы вернуть себе прежний облик, ему нужно было выпить жидкость, о побочных эффектах которой не знал никто, даже изготовивший ее Гентар. «Действие иллюзорных чар закончится к вечеру дня, когда мы прибудем на место, – обещал некромант, убеждая моррона в злополучный день отъезда сперва обратиться в женщину, а затем и надеть платье. – Если же нет, то выпей зелья из склянки. Процесс возвращения заметно ускорится. Возможно, придется пережить несколько неприятных мгновений, но это кратковременное неудобство… Поверь, это небольшая плата за то, что ты не совсем человек. Я не знаю, какими именно будут ощущения, не исключаю, что неприятными, ведь зелье было опробовано лишь на людях, но вреда оно тебе точно не причинит… за это ручаюсь».
Затем Мартин Гентар еще долго трещал что-то непонятное про внутренние различия между телами людей, полуэльфов, полугномов и прочими живыми результатами смешения рас. Его увлеченный монолог скорее походил на научный диспут с самим собой, нежели на успокоительную речь лекаря, чуть ли не силой заставлявшего больного выпить опасное, не опробованное на иных пациентах лекарство. Тогда моррон просто устал слушать переусердствовавшего с подробностью разъяснений мага и, надеясь, что возвращение в прежнее тело свершится естественно, то бишь само собой, решился обратиться в толстушку. Сейчас же, когда час расплаты за былую беспечность и доверчивость настал, воин весьма сожалел, что невнимательно слушал щуплого, козлобородого командира.
Благодаря усилиям матушки-природы, удачно совместившей в нем особенности двух рас, моррон был намного сильней и выносливей не только большинства людей, но и почти любого легионера. Распрощавшись с Мартином, Фанорием и Миленой, он направился лесом к Гендвику, в то время как остальные члены небольшого отряда пошли на восток, к Мелингдорму. На место он прибыл гораздо раньше расчетного времени, и поскольку чары еще не рассеялись, а до заката оставалось несколько часов, путник решил отдохнуть на мягкой травке под кустом ракитника. Мечте проснуться прежним не суждено было сбыться, возможно, из-за вмешательства в сложный процесс внутреннего переустройства организма двух озабоченных негодяев, а может быть, и по какой-либо иной причине. Сидя на траве и разглядывая в последних лучах заходящего солнца покоившуюся на его ладони колбу, моррон не пытался вникнуть в суть сложных природных процессов и не искал виноватых, он просто собирался с духом, чтобы выпить магическое варево. Ждать долее нельзя. Вот-вот наступит ночь, времени оставалось мало, дел по-прежнему было много, а он не мог появиться в поселении лесорубов в облике женщины. Во-первых, суровые лесовики не стали бы вести серьезный разговор с «юбкой», но зато непременно попытались бы ее облапать, а во-вторых, моррон не мог допустить, чтобы неотесанный лесной люд заподозрил его в колдовстве. Уж где-где, а в Гендвике разговор что с разбойниками, что с приспешниками темных сил был коротким: топор в лоб, а затем для подстраховки остро заточенный осиновый кол прямо в зазор между ягодичных мышц.
Уже, наверное, в двадцатый раз за минувший день отпустив в адрес Гентара парочку крепких словечек, моррон зажмурил глаза, широко открыл рот и, легко сковырнув пальцем печать, отправил в рот жидкое, абсолютно ничем не пахнувшее и даже не горькое на вкус содержимое колбы. Как ни странно, но никаких болезненных ощущений так и не возникло; как сразу, так и спустя пару минут, которые моррон неподвижно просидел с закрытыми глазами. Ни рези, ни колики, ни чесотка, ни зуд не мучили его в одних местах увеличивающееся, а в иных, наоборот, уменьшающееся тело. Когда же метаморфоза плоти завершилась, путник осмелился открыть глаза и первым делом взглянул на свои руки. Они стали прежними: толстыми, мускулистыми, волосатыми – руками настоящего силача с крепкими запястьями и немного коротковатыми, но зато широкими пальцами, способными не только тяжелый топор держать, но, если понадобится, и горло врагу вмиг разорвать. Порадовавшись успешному и совсем даже не болезненному исходу поглощения зелья, моррон все еще с опаской ощупал свое лицо, но и тут приготовленная магом микстура не подвела. Ладони сперва осторожно скользнули по широким, слегка полноватым, покрытым короткой бородкой скулам, а затем так же бережно потрогав большой, приплюснутый нос да густую поросль сросшихся бровей, закончили проверку на широком лбу.
Страхи с опасениями покинули сердце моррона. Когда он встал в полный рост и занялся осмотром остального тела, то уже не сомневался в способностях некроманта. Он выглядел точно так же, как в день, когда отправился в путешествие: невысокого роста, крепкого телосложения, немного тучен и чересчур волосат… естественно, для человека. Хоть самый высокий выходец из подземелий Махакана вряд ли достал бы лбом до его подбородка, но все же гномья кровь основательно потрудилась над, безусловно, приметной внешностью моррона. Не признать в нем полугнома мог лишь либо слепец, либо глупец, наивно веривший заверениям Единой Церкви, лет так пятьдесят назад вдруг принявшейся утверждать, что иных разумных существ, кроме людей, всемогущие Небеса никогда не создавали.
* * *
Куда уходят герои минувших войн? Куда пропадают легендарные воители и вершители человеческих судеб, когда наступает мир и в ночном небе уже не видно всполохов далеких пожарищ? Люди – существа забывчивые и неблагодарные по природе своей. Лишь когда их жизни висят на волоске, а родные поля вытаптывает вражеская конница, народ восхваляет храбрых воителей и молится, чтобы в кровопролитных боях удача не оставила защитников отчизны. Но стоит королям подписать мирный договор, а ратным баталиям стихнуть, как герои сражений лишаются лавровых венков и становятся обычными смертными; простыми людьми, о деяниях которых в лучшем случае забывают, а в худшем – начинают их трактовать по-новому: перевирая или оценивая по меркам мирной поры. Во время войны главное – скольких соотечественников герой спас и скольких врагов истребил. Когда же походные трубы стихают, а над головой чопорных судей уже не завис меч чужака, возникают совсем иные критерии, например: скольким соратникам стоило это геройство жизни или сколько деревень отряд разорил и сколько акров посевов загубил, чтобы его командир снискал уважение, почет и славу?
Куда уходят герои войн, развенчанные и опозоренные после победы? Где они живут, как влачат свои дни и чем промышляют? Вы легко ответите на эти вопросы, если не поленитесь и посетите хотя бы одно из лесных поселений, подобных Гендвику.
Моррон завершил трудную ночную прогулку по оврагам да чащам ровно в полночь, о чем его милостиво известил звон колокола, находившегося где-то поблизости, но уж точно не в ближайшей деревеньке, до которой было никак не меньше восьми миль, и то по прямой… лесом. Еле протиснувшись между стволами растущих почти вплотную сосен, легионер неожиданно оказался не на лесной опушке и не на околице небольшой деревеньки, а на пустыре. Вокруг простиралось чисто вырубленное пространство, тщательно перекопанное и разрыхленное, на котором не росло ни травинки. Примерно в двадцати шагах впереди виднелся высокий остроконечный частокол с двумя башнями по углам. На смотровых площадках горели костры, немного освещавшие наблюдателям округу, да еще парочка-другая красных точек пламени факелов двигались над верхней гранью частокола, выдавая в темноте ночи перемещение по стене часовых.
Воинами не рождаются, а становятся, но если ты уж встал на тяжкий, полный лишений и невзгод путь «меча и щита», то былых привычек не искоренить. Даже в мирное время ветераны былых баталий жили по законам военной поры, а их становье скорее походило на походный лагерь, нежели на поселение лесовиков, горняков и прочего промыслового люда. И, правда, чем вырубка леса не война? Какая разница топору, опускается ли он на доспехи врага или на могучий ствол столетнего дерева? Какая разница хозяину топора, на что он расходует свои силы: на марш-броски в полном вооружении или на перетаскивание огромных бревен, на вырубку деревьев или на срубание с плеч голов? Что же касается опасностей да врагов, то во вроде бы мирном лесу их гораздо больше, чем на ратном поле. Хищные звери и ядовитые гады могут в любое мгновение подкрасться к увлекшемуся работой лесорубу и лишить его жизни куда незаметней, чем кинжал вражеского лазутчика. В ветвях каждого дерева, под каждым кустом мирного покорителя леса может подстерегать засада коварных разбойников, слишком трусливых, чтобы напасть в открытую. Падение же подпиленных да подрубленных деревьев бывает куда более непредсказуемым и разрушительным, чем приземление камня, выпущенного из катапульты, или обвал крепостной стены. Мирная жизнь – все та же война, а кто считает иначе – счастливый глупец, которого пока еще не покарало за беспечность и слепоту непредсказуемое Провидение.
Скорые сборы всегда происходят впопыхах, и самое главное, как правило, забывается. Не сведущий толком ни в воинском деле, ни в ремесле убийства некромант поставил своего подручного в весьма незавидное положение. Он не только запретил миссионеру-убийце прихватить с собой деньги, оружие и верных людей, но и не оставил времени на сбор необходимой для удачного завершения опасного предприятия информации. Отбыв из Альмиры в компании товарищей, моррон ничего не знал ни о местности, на которой придется действовать, ни о жертвах. Единственное, что изволил сообщить Гентар, были имена пяти рыцарей, состоящих на службе Герканской Короны. Сведения пришлось добывать кое-как, во время стоянок в пути. О привычках и пристрастиях будущих мертвецов моррон так и не узнал, но зато проведал про Гендвик, странное местечко с весьма своеобразным населением и обычаями, без посещения которого в первый же день по прибытии ему было просто не обойтись.
Будущее жителей Гендвика было неясно, как, впрочем, и будущее всех остальных людей. Их настоящее протекало размеренно и спокойно, а единственными неприятностями были падение цен на корабельный лес да редкие набеги разбойничьих шаек. А вот в прошлом лесорубов можно было найти много чего интересного, да и было-то оно у них, по большому счету, одно на всех. В небольшом городке посреди леса поселялся не кто попало, а только те, чьи души покалечил мир, пришедший на смену войне. Бывшие наемники, оказавшиеся не удел и с которыми не посчитала необходимым расплатиться королевская казна. Бывшие солдаты всех родов войск или покалеченные в боях, или обвиненные в мародерстве. Бывшие рыцари, ставшие жертвой наветов и лишенные королем всего, кроме свободы и жизни. Разжалованные командиры отрядов, по разным причинам не исполнившие приказы полководцев, исполнившие их не должным образом или, исключительно из-за превратного стечения обстоятельств, попросту ставшие козлами отпущения. Одним словом, все «щепки», полетевшие после войны, немного покружив по просторам герканского королевства, рано или поздно оседали в местах, подобных Гендвику. Вырубка леса давала бывшим воителям неплохой барыш, а совместная жизнь среди чащ – спокойствие. В поселение лесорубов побаивались наведываться не только графские слуги, но и люди самого короля. Да и что им там было делать? Лес добровольные затворники вывозили исправно, Мелингдорм не посещали без крайней нужды, жителей окрестных деревень не трогали, а частенько, даже наоборот, помогали им, участвуя в облавах на стаи волков и жестоко расправляясь с лесными разбойниками.
Завсегдатаи таверн, естественно, точно не знали, сколько в Гендвике «топоров». Одни говорили, около сотни, другие утверждали, что не более трех десятков. Подранки послевоенных порядков редко хаживали по гостям, да и к себе никого не пускали, разве что раза два в месяц привозили гулящих девок из окрестных кабаков. Чужак мог проникнуть в поселение лесных отшельников лишь тайно, под покровом ночи, будь он даже близкой родней одного из лесорубов, ну а его поимка, конечно же, означала смерть; скорую, но не столь лютую, как бывает у разбойников, чьими головами и иными частями тел лесовики время от времени украшали свой частокол.
Прослышав о строгости нравов покорителей леса, моррон уж было решил поискать помощников и оружие в других местах, но то, что он узнал буквально за день до пересечения границы графства, просто обрекло его на посещение негостеприимного поселения. Один из пропойц, бывший когда-то подмастерьем у известного на всю Герканию оружейника-кузнеца, поведал ему, что три года назад его хозяин стал невинной жертвой навета и вынужден был навсегда покинуть родной Гуппертайль. Недавно же опустившийся малый увидел на поясе у одного из мелингдормских дворян меч со знакомым клеймом. Теша себя надеждой вновь стать уважаемым человеком, нищий отправился на поиски бывшего господина в графство Дюар, где, к своему наиглубочайшему огорчению, и узнал, что Мульфир Ордиби поселился в закрытом для таких, как он, проходимцев Гендвике. Услышав имя известного мастера наковальни и молотка, моррон встрепенулся, а в его сердце поселилась надежда на успех. Оружейник Мульфир Ордиби был его дальним-предальним родственником, но не это было главным, а то, что в венах мастера-отшельника, как и у него самого, текла частичка гномьей крови. Кузнец с такой наследственностью просто не мог не позариться на слиток, что моррон догадался прихватить с собой. Увесистый кусок драгоценного сплава, надежно припрятанный легионером в котомке, стал бы лучшей валютой при торге с именитым родственничком. Ради него Мульфир снабдил бы гостя не только достойным оружием, но и дюжиной верных подручных, готовых пуститься в любое опасное предприятие и не привыкших задавать лишние вопросы. Дело оставалось лишь за малым: добраться до места, тайно проникнуть в Гендвик и под покровом ночи навестить дальнего родственника, чей дом явно находился при кузне.
Первый этап подготовки был успешно завершен. Моррон добрался до Гендвика, теперь ему оставалось только прокрасться в поселение лесорубов и среди нескольких десятков деревянных построек разыскать приметную кузню. Задачи, бесспорно, не из легких, ведь все отшельники-поселенцы в прошлом были мастерами воинского дела, знавшими, как нести вахту и защитить свои дома от чужаков, крадущихся в ночи, однако и полугном не был новичком в сложном искусстве прохождения сквозь посты и нанесения внезапных ударов. Сняв с плеча котомку, моррон достал из нее две вещи: черствую краюху хлеба, которую беспощадное время почти превратило в сухарь, и длинный корабельный канат, прочнее которого трудно было найти в многообразном семействе веревок. Отбросив уже отслужившую свое походную суму под дерево, потомок гномов обмотал вокруг правой руки канат. Затем он бережно засунул за пазуху, под темно-коричневую, плотно облегавшую его могучий торс кожаную куртку, остатки рациона. Завершив таким образом последние приготовления ко второму этапу плана, злоумышленник несколько секунд постоял, как будто оценивая высоту частокола, на который нужно было взобраться, и длину пустого пространства, которое нужно было преодолеть. Сама по себе перспектива сначала немного поползать, а «на закуску» чуток полазить по гладкой вертикальной стене не могла напугать приземистого здоровяка, но вот то, что и одно, и другое следовало проделать под бдительными взорами расхаживающих взад-вперед часовых, отнюдь не радовало.
В конце концов, немного успокоив себя тем, что если стражи его заметят до того, как начнется подъем на частокол, он сможет легко удрать, а болты со стрелами летают не так уж и точно, моррон сперва с кряхтением опустился на четвереньки, затем прильнул к земле и быстро пополз в сторону едва освещенного факелами укрепления. Бесспорно, ночная тьма и отсутствие на небе луны были лазутчику на руку, однако нельзя преуменьшать и роль темной одежды, сделавшей его приземистую фигуру практически незаметной на черной земле. Не прошло и половины минуты, как с ног до головы перепачканный землею и еще какой-то гадостью моррон добрался до основания частокола и, пользуясь тем, что расхаживающие по стене часовые теперь уже не могли его заметить, позволил себе сесть.
Похоже, в Гендвике проживало куда более сотни лесорубов, затаивших обиду на соотечественников, а иначе комендант лесного поселения не выставил бы так много часовых. Судя по голосам, доносившимся сверху, а также по пламени костров и по свету факелов, на угловых башнях вахту несли по двое, да еще троица сторожей расхаживала по стене, естественно, постоянно держа друг дружку в поле зрения. Если бы под рукой у моррона имелась лопата, то он не пожалел бы сил, чтобы сделать подкоп, ведь подняться наверх и проскользнуть незамеченным через такой плотный кордон не было ни единого шанса. Однако любой, даже самый безупречный порядок не так уж трудно превратить в хаос. Для этого нужно всего лишь внести сумятицу, дезорганизовать часовых, создать условия, при которых они были бы вынуждены действовать вне рамок предписанных уставом караульной службы схем, а следовательно, и совершить ошибку.
Моррон взялся за один из концов корабельного каната и ловко завязал его несколько раз, причем не смастерив петлю, а создав большой толстый узел, размером чуть уступавший голове взрослого человека. Бесспорно, такая конструкция надежно застряла бы между остриями частокола, ее можно было бы использовать вместо абордажного крюка, однако у искушенного в пакостях полугнома только что появились иные планы. Он уже не собирался карабкаться на стену под градом болтов и стрел, а затем с боем пробиваться до кузни, где, возможно, кузнеца совсем и не застал бы. В его простой и в то же время грациозный план проникновения входило гордо войти в Гендвик через главные ворота, которые обманутые лесовики сами перед ним и открыли бы.
Рискуя быть замеченным если не со стены, то с одной из смотровых башен, моррон поднялся в полный рост и отошел от частокола на пять шагов. Беззвучно взывая ко всем известным ему богам, как человеческим, так и гномьим, моррон просил высшие силы лишь о двух малюсеньких одолжениях: чтобы прохаживающиеся по стене часовые не заметили его одетой во все темное фигуры и не поняли истинной природы вдруг разорвавшего тишину ночи жужжания. Вложив в кисть правой руки всю свою недюжинную силу, полугном принялся раскручивать канат у себя над головой, а когда несущаяся по кругу веревка уже стала вырываться из намозоленной ладони, резко отпустил ее, лишь слегка придав поступательное ускорение в сторону ближайшего факела на стене.
Как только сверху донесся крик, а пламя, видимо, выроненного факела погасло, моррон отбросил уже сделавший свое дело канат и быстро побежал обратно к стене. Его чуток взопревшая спина прижалась к сырым бревнам частокола как раз в тот самый миг, когда земля сотряслась от падения тяжелого тела. Прошло не более трех секунд, как ночную тишину пронзили крики, топот нескольких пар быстро бегущих ног и надрывный рев сразу двух тревожных рожков.
Все до единого расчеты злодея оказались верными. Во-первых, узел на конце раскрученного каната угодил либо в голову, либо в грудь ближайшего часового, а не пролетел мимо. Во-вторых, силы удара оказалось достаточно, чтобы смести мишень со стены. В-третьих, то ли сразу убитый, то ли просто покалеченный сторож упал в нужную сторону, то есть наружу. В-четвертых, он сам успел вернуться в зону плохо просматриваемого со стены пространства. Если хотя бы одно из четырех условий подвело, то все усилия были бы напрасны, а с мечтою о прогулке по ночному Гендвику можно было бы навсегда распрощаться.
Дальше события развивались предсказуемо и именно так, как моррон и планировал. Добрая половина разбуженных по тревоге лесорубов появилась на стенах, а от света их факелов стало светло, как днем. Примерно через три-четыре минуты после падения тела откуда-то слева донесся надрывный скрип открываемых ворот, и на поиски дерзкого врага отправилась парочка поисковых отрядов по дюжине вооруженных до зубов, причем не только топорами, лесорубов в каждом. Конечно же, им не суждено было никого найти, поскольку, во-первых, большая часть охотников за головою диверсанта ушла в сторону леса, а во-вторых, нашкодивший чужак находился уже довольно далеко от места гнусного преступления.
Не жалея живота своего, как в буквальном, так и в переносном смысле, моррон прополз на брюхе вдоль частокола до самых ворот. Затем, улучив удачный момент, когда ни один из троицы охранявших вход в Гендвик лесорубов не смотрел в его сторону, он так же по-пластунски пересек запретную черту и оказался внутри лесного поселения.
Под конец ночного похождения Судьба все-таки поиздевалась над смельчаком, заставив его долее трех часов морозить живот и то, что пониже, перемещаясь ползком по сырой и очень холодной земле. Лесорубы все никак не могли смириться со смертью товарища, и даже уже когда получили приказ вожака покинуть стены, все еще долго не расходились по домам, ожидая во всеоружии вестей от углубившихся в лес поисковых отрядов. Когда же те вернулись, как и предвиделось, ни с чем, то темная ночь уже начала потихоньку уступать место сумеркам. К тому времени моррон изрядно промерз, но зато оползал почти все селение лесорубов и даже нашел кузню. Теперь дело оставалось за малым: дождаться, пока суровый лесной люд снова уляжется спать и, поднявшись хотя бы на четвереньки, наконец-то нанести визит именитому родственничку.
* * *
В ту ночь достопочтенный Мульфир Ордиби крепко спал. Когда же прозвучали сигналы тревоги, то притомившийся за день кузнец лишь перевернулся на другой бок и, прикрыв уши подушками, вновь погрузился в дремоту. В набат никто не ударял, тревожную трель выводили только походные рожки, а значит, ничего серьезного, по меркам жизни в лесу, не случилось: поселению не грозил ни пожар, ни нападение шайки осмелевших спьяну разбойников. У мастера наковальни слишком много хлопот и забот, чтобы вскакивать среди ночи и, подобно обычному лесорубу, с топором наперевес рыскать по округе в поисках случайно, по собственной глупости, забравшегося в Гендвик вора или одного из бродяг, которые по большому счету-то и не воруют, но при удобном случае тащат все, что плохо лежит. К тому же не желавший окончательно просыпаться оружейник посчитал, что более резвые да бойкие лесовики изловят чужака гораздо раньше, чем он, уже совсем не молодой, но еще не совсем старый ветеран четырех походов и трех войн, успеет надеть сапоги да взяться за стоявший у входа рядом с метлой боевой молот.
Когда-то знаменитому на всю Герканию мастеру было невдомек, что в Гендвик заглянул не обычный мелкий воришка, а персона куда более серьезная, которая оказалась его приятелям-лесовикам не по зубам и которая, как это ни странно, пожаловала в далекую лесную глушь именно по его душу. Осознание этой почти роковой ошибки пришло к Мульфиру лишь через три часа, когда он снова проснулся, но уже не от далеких звуков рожка, а от холода стали, надавившей на его поросшее густой бородою горло.
– Для ворья не кую, убийц тоже не жалую, так что проваливай, пока цел! – сказал, будто отрезал, кузнец, глядя в лицо нависшей над его кроватью тени.
Прокравшийся в дом убийца не ответил, лишь, качнув головой, прицокнул языком и немного отвел назад руку, державшую какой-то острый предмет, так что давление металла на горло жертвы заметно ослабло. Хоть кузнец за свою жизнь и выковал добрую тысячу клинков, но так и не смог понять, чем именно грозил ему враг, сжимала ли его ладонь кинжал, нож, а может, всего лишь тупое зубило, позаимствованное из коробки с инструментами из-под его же стола.
Вопреки ожиданиям ночного гостя, Мульфир Ордиби совсем не испытывал страха, поскольку сразу, едва пробудившись, просчитал, что незнакомец пришел не за его жизнью. Уже давненько миновали те времена, когда озлобленные конкуренты подсылали к кузнецу наемных убийц. Завистливые поставщики оружия и доспехов для королевского двора расправились с ним по-иному… три года назад, когда обвинили в колдовстве и выгнали из Гуппертайля. С тех пор он был для них не опасен, так зачем желать смерти тому, кто уже труп для оружейного дела и не сможет увести из-под чуявшего наживу носа выгодный заказ? Денег иль иных ценных вещей в доме Ордиби не было, да и не стоило, рискуя жизнью, пробираться в Гендвик ради обыкновенного грабежа. В Мелингдорме имелось множество домов побогаче скромного жилища когда-то прославленного кузнеца, а городская стража и «солдатики» из фестшутца (как их презрительно именовали отвергнутые обществом ветераны) были не столь резвы, как стерегущие свой кров лесовики. Таинственного гостя могло привести к Мульфиру лишь важное дело, а сталь, приставленная к горлу, служила всего лишь гарантом, что кузнец спросонья не закричит.
– А если очень попрошу? – после нескольких секунд раздумья наконец-то прошептала тень и, совсем убрав руку от горла жертвы, отошла на пару шагов от кровати. – Неужто не поможешь дальнему родственничку? Неужто оставишь родную кровь в нужде и малым участием не подсобишь?
– Родственничку? – презрительно хмыкнул Мульфир, не видевшийся с двоюродной, троюродной и прочей сомнительной родней уже более десяти лет и ничуть не сожалевший по этому поводу. – Ну-ка, братишка мой дальний, огонь зажги-ка да рожу свою освети! Хочу ее узреть, пока еще целая… пока я ее за незваный визит в позднюю пору кулаком не попотчевал.
Пригрозив на словах, кузнец стал подниматься с кровати, однако в планы моррона не входило тешить себя мордобоем с несомненно сильным противником. Не для того он три часа проползал на брюхе, чтобы сейчас вместо разговора по делу чесать кулаки. Легкое движение правой руки убийцы, в комнате раздался угрожающий свист, а в следующий миг в бревенчатую стенку всего в каком-то волоске от головы кузнеца вонзился какой-то тяжелый предмет. Впечатленный Мульфир, прервав подъем своего могучего тела, вновь опустил голову на подушку. Все без исключения в роду Ордиби обладали острым зрением и прекрасно видели в темноте. Кузнец разглядел, в бревно воткнулся не нож, а всего лишь зубило, однако бросок был такой силы, что тупой инструмент наполовину своей длины погрузился в совсем не прогнившую древесину.
– Рожу свою покажу, – пообещал моррон и, чиркнув извлеченным из-за голенища сапога огнивом, стал зажигать настольные свечи, – но исключительно из-за уважения к прославленному кузнецу, а не потому, что угроз твоих испужался. Орать да блажить те не советую! Помыслов у меня дурных нет, но сам знаешь, как гостей у вас в Гендвике привечают, так что уж если глотку откроешь, то не обессудь… твоим же сапожищем ее и заткну!
– Кишка не лопнет?! – со злостью проворчал кузнец, с которым уже давненько никто не осмеливался говорить в столь вызывающе наглой манере.
– Не-а, не лопнет… тягуча… сдюжит, – покачал головой моррон, а затем, выполняя данное только что обещание, поднес одну из свечей к своему лицу. – На, любуйся на мою красотищу!
– Чой-то я тя не признаю! – произнес кузнец после тщетных попыток найти в лице моррона знакомые черты. – То ли Варгса Шелудивого сын, но тот росточком повыше был; то ли один из непутевых отпрысков распутницы Квирвы, сестрицы моей двоюродной, что вместе с босяком каким-то заезжим в Виверию сбегла…
– Не угадал, – покачал головой моррон, а затем, видимо не желая мучить собеседника, с которым еще предстояло говорить и говорить, причем на более важные темы, дал подсказку: – Я же сказал, «из дальней родни»… из очень-очень дальней! Ты по вершкам нашего генеалогического древа шарахаешься, а надоть к корешкам взор обратить… под землю глянуть! – фактически дал ответ на загадку моррон, но поскольку кузнец все равно не понял намека и лишь отрицательно затряс головой, то гостю не оставалось ничего иного, как сказать прямо: – Под махаканскую землю! Мисл Зингершульцо, бежавший из подземелий Махакана более чем за двести лет до обвала, наш общий предок. Блудливым проказником старичок был и многих детишек по землям филанийским, герканским да виверийским наплодил, а мы с тобой по нему четырнадцатиюродными братцами друг другу приходимся, иль погодь… – моррон призадумался, уже точно не помня, как следовало отсчитывать родство, – кажись, обшибся малость… Не братцы мы вовсе, ты мне шестнадцатиюродным племяшем приходишься!
– Видать, ты совсем умишком тронулся! – угрожающе пробасил кузнец и, позабыв о предупреждении в виде вогнанного глубоко в стену зубила, сел на кровати. – Ишь, чаго удумал, в родственнички набиваться! Шестнадцатиюродный дядька, видишь ли, он! Я и двоюродного братца пинками б со двора погнал, если он заявиться осмелился б! Да, хитер паскудник, носом чует, что ему предо мной появляться не след!.. Слышь, проходимец, шел бы ты подобру-поздорову! Не вводи во грех, не заставляй те кости ломать да бока утюжить!
Неизвестно, осмелился бы Мульфир напасть и чем бы закончилась схватка между двумя потомками махаканцев. Кузнец был почти на голову выше ночного гостя да и силой явно обладал немалой. Однако преимущество в росте и, соответственно, в мышечной массе не всегда удается реализовать в бою, тем более когда соперник старше, опытней, но в то же время моложе телом (организм моррона не старел после воскрешения), да и бойцовского духа ему не занимать. К тому же не стоило сбрасывать со счетов, что ночной визитер являлся полугномом, а в венах его более грозного с виду родственничка текла лишь малая часть махаканской крови. Мульфир Ордиби принадлежал к той ветке их общего генеалогического древа, где скрещение с людьми произошло гораздо раньше, чем до этого додумались предки моррона. Последствия этой разницы не бросались в глаза, но в драке стали бы весьма ощутимы. Гость хоть и выглядел невнушительно на фоне здоровенного кузнеца, но зато его кости были гораздо крепче, а натяжение мышечных тканей куда сильнее.
К счастью для домишки, которому явно было не суждено уцелеть, если бы родственничкам вздумалось далее вести разговор при помощи кулаков, до драки дело не дошло. Как говорилось уже, чесать кулаки не входило в планы моррона, а поскольку он допускал подобную реакцию хозяина дома, то смог быстро потушить бурную, но предвиденную вспышку гнева.
Не желая ни оправдываться, ни запутывать собеседника мудреными речами, моррон поступил куда проще: вынул из-за пазухи изрядно помятую в результате трехчасового ползанья на брюхе краюху хлеба и бросил ее в руки рассерженного Ордиби. Хлеб оказался не только черствым, как камень, но и весил раза в два тяжелее положенного. Рука опытного кузнеца мгновенно определила несоответствие формы и содержания, а вот его мозг, охваченный пожаром ярости и занятый придумыванием ругательств с угрозами, не смог отреагировать так же быстро. Мульфир изумленно уставился на краюху, завертел ее в руках, осматривая со всех сторон, но без подсказки так и не догадался разломить.
– Чо смотришь?! Разломи, дурья башка! – скомандовал моррон, смеясь в душе над забавным выражением лица озадаченного кузнеца, но внешне не показывая своего веселья. – Там подарочек те… так сказать, в знак уважения! Не думаю, что твоя «шелудиво распутная» родня на такое расщедрится, да и откуда голытьбе подзаборной такое добро взять-то?!
Хозяин дома не выказал строптивости, послушался. Его сильные пальцы одним нажатием переломили черствую краюху, а затем крепко вцепились в блестящий слиток, на идеально гладкой поверхности которого заплясали отблески горевших свечей. Лишь в одном месте кусок металла был неровным. Там стояло крошечное клеймо – человеческий череп, разбиваемый гномьей киркой.
О своей причастности к древнему махаканскому роду Мульфир Ордиби до встречи с морроном не знал, но, как любой кузнец, конечно же, был в курсе того, что означает этот знак, какую тайну хранит этот символ. Так клеймили свое оружие да и слитки драгоценного сплава первые гномьи оружейники, сбежавшие из махаканских подземелий и поселившиеся в мире людей. Время не только заботливый лекарь, оно еще может быть и безжалостным палачом. Секрет ценнейшего металла был уже давно безвозвратно утерян, а клеймо «Кирка, разбивающая череп» стало легендой среди кузнецов, почти отчаявшихся стать столь же искусными в деле литья и ковки, как махаканские мастера.
– Откуда?! – единственное, что смог выдавить из себя пораженный кузнец, пальцы которого предательски затряслись, тем самым выдав желание обладать редким слитком.
– Это неважно… долгая история, – отмахнулся моррон, не видевший необходимости рассказывать кузнецу, что на поиски тайника одного из махаканских мастеров он потратил более сорока лет своей жизни и что ради того, чтобы обладать бесценными слитками, в общей сложности загубил более сотни жизней. – Если металл разумно расходовать будешь, то на пару-тройку добрых топоров хватит. Могу и еще пяток слитков подбросить, если в дельце одном подсобить возьмешься.
– В каком таком дельце? – насторожился оружейник, не понаслышке знавший, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке и что «в знак уважения» такие щедрые подарки не делают даже короли.
– Получишь пять слитков и еще кое-что в придачу… не столь тяжелое, но куда более ценное, – не обратив внимания на явно не праздный вопрос собеседника, продолжил моррон. – Там, где я слитки нашел, был еще и листочек с причудливыми каракулями… Да ты не боись, не махаканскими, забытыми ныне буквами то письмишко писано, а всего лишь филанийскими. Коль прочесть сумеешь, в чем я лично ничуть не сомневаюсь, прознаешь секрет древнего сплава…
– Что ты хочешь взамен?! И, пес подери, кто ты?! Назови свое имя! – повысил голос, почти прокричал находившийся в нездорово возбужденном состоянии Мульфир. – С чаго энто вдруг ты меня племяшом кличешь, коль сам мне в сыны годишься?!
Кузнец пребывал в незавидном положении: его раздирали сомнения, а проказницы мысли кружились в его голове с такой скоростью, что он едва успевал их запоминать. Тщеславие побуждало его во что бы то ни стало заполучить эти слитки и навеки прославиться, выковав оружие, которому не будет равных ни ныне, ни в будущем. В то же время здравый смысл убеждал живущего среди изгоев и отшельников кузнеца, что слава совсем ни к чему, раз он уже отошел от дел. Врожденная осторожность, благодаря которой оружейнику удалось дожить до седин, также отговаривала его от сделки, недвусмысленно намекая, что помощь странному незнакомцу грозит бедой.
– Спокойней, Мульфир, спокойней! Я тебе зла не желаю и на все вопросы отвечу… ну, почти на все, – уточнил моррон после недолгого раздумья. – Пойдем с конца! Хоть выгляжу я и молодо, но на самом деле тебя намного старше. Давай этот забавный парадокс в сторонке оставим, поскольку он просьбы моей совершенно не касается, да и, как ты наверняка за жизнь свою уразумел, кто в тайнах чужих сведущ, тому живется неспокойно! Имя мое Грабл, можно сказать, я филаниец, поскольку в Альмире уже лет сорок с гаком живу, хотя был урожден и вырос совсем в ином месте. С родовым именем вопрос куда более сложен… Разные люди в разные времена и в разных королевствах меня по-разному величали! Могу перечислить с десяток имен, которыми я когда-то назывался, но слух твой утомлять не хочу, поэтому назову лишь одно – настоящее, под которым рожден был.
– Неужто Зингершульцо?! – рассмеялся кузнец, не скрывая недоверия и сарказма.
– Отнюдь, – покачал головою Грабл. – Еще мой прапрадед имя родовое до «Зингер» сократил. В мире людей мало места для гномов, а длинные имена махаканцев всегда раздражали слух серого человеческого большинства, неспособного запомнить слово, в котором более семи букв! Так что моего предка в каком-то смысле можно считать жалким приспособленцем и низким предателем гномьих традиций… – усмехнулся моррон, – однако лично я чту в нем мудреца! Зингеру куда проще живется, чем Зингершульцо, тем более в Геркании и Филании, где много созвучных имен.
– Ладно, Зингер так Зингер. Любым именем называйся, только Ордиби не смей! – предостерег кузнец, не то чтобы удовлетворенный ответами, а просто теперь, на уже немного остывшую голову считавший, что задал гостю слишком много абсолютно не относящихся к делу вопросов. – Не скрою, задел ты меня за живое! И слитки получить хочу, и листочек тот читнуть не прочь. Но что ты взамен от меня хочешь? Стар я уже, не верю в подарки судьбы! Раз высока награда, велика и опасность!
– Вот в этом ты прав, – кивнул Грабл, подойдя к кузнецу ближе и понизив голос до вкрадчивого шепота: – Мне от тя три вещи надобны! Оружие, самое лучшее, что у тя щас есть; доспехи, самые надежные, что в Гендвике найдутся; и с полдюжины крепких парней мне в подручные на парочку деньков. Таких подбери, чтоб сильны были, выносливы, в ратном деле сурьезно разбирались, а главное, чтоб не вздумали моим приказам перечить да глупые вопросы не к месту задавать!
– Убийство, чую, замыслил! – прищурив глаза, так же тихо прошептал Мульфир. – Да не просто убийство, а проводы на Небеса, видать, очень знатного и могущественного человечка, раз умелые да верные подручные понадобились. Неужто старичка графа нашего упокоить задумал?
– Нет, не его, – успокоил Грабл, – супротив славного графа Дюара ничего не имею! Но рыцарскую кровь чуток пролить потребность возникла, отпираться не стану! Да ты не боись, для вельмож все мужики на одно дицо! К тому же если даже что не так пойдет, то на лесорубов никто не подумает, а разбойничьего отребья полно по лесу шатается…
– Так чего ж ты ко мне заявился, а не к Кривому за отрядом пошел?! С грабителями куда проще сговориться-то!
– Проще-то оно проще… – протяжно шмыгнув носом, а затем не постеснявшись вытереть его рукавом, Грабл панибратски уселся на кровать рядышком с кузнецом, – да только вояки из них, как из козьего кругляша гвоздь! Не выстоять им в бою с рыцарями да с воинами ихними. К тому ж разбойнички – люд ненадежный, в любой миг то ли разбегутся, то ли в спину ударят, а мне такие сурпризы задаром не нужны! Ну как, Мульфир, подсобишь родственничку али нет?
– Значитца, так поступим, – выдохнул Ордиби после недолгого раздумья. – Щас ко мне в кузню пойдем да в подвальчик опосля заглянем. Оружие доброе сам выберешь, а вот с бронею тяжко. Мало чего осталось со старых времен, да и росточком ты мал, но под стать твою низкую кой-чо подладить смогу… За железяки я с тя ничего не возьму, кроме того, что уже получил, – кивнул Мульфир на дорогой его сердцу слиток, который до сих пор бережно держал в руках. – Что же касаемо до народца в подмогу, тут обмозговать надоть, сразу ответа не жди! До ворот я тебя сам доведу, так что ребята не тронут. Потом на север через чащу ступай. Как выйдешь из леса, увидишь озеро, вот возле него подмогу и жди. Но если до полудня никто не придет, значится, не по нраву твое предложеньице пришлось… в одиночку выкручиваться будешь. В Гендвик возвращаться не советую! Коль один раз подфартило, то не след…
– Знаю, и на том спасибо, – перебил кузнеца Грабл, вставая с кровати. – Одевайся, да в кузню пошли! До полудня времечка мало осталось, а мне еще выспаться надоть. Большие дела сурьезного отдыха требуют.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий