Турнир

Глава 3
Ночные гости Мелингдорма

Жители столицы обычно имеют весьма смутное представление о том, как протекает жизнь в других городах, даже в находящихся совсем неподалеку. Некоторые искренне полагают, что отличий вообще никаких нет, и даже не подозревают, как глубоко заблуждаются. Большая же часть столичного люда считает, что за пределами крепостной стены главного города королевства царят голод, нищета, произвол с беззаконием и полнейшая разруха. Если, к примеру, спросить гражданина герканского Маль-Форна, как ему видится какой-нибудь провинциальный городок, хотя бы тот же самый Мелингдорм, то его честный ответ поразил и рассмешил бы до слез любого жителя графства Дюар. Сперва почтенный гражданин столицы долго бы морщил лоб, пытаясь припомнить, где же находится это невзрачное захолустье, в котором он сам никогда не бывал, но когда-то о нем что-то краем уха слышал. Затем, неуверенно пролепетав, что городишко расположен примерно посредине пути к шеварийской границе, то есть в двух-трех днях езды на северо-запад, и, так и не вспомнив названия графства, испытуемый примется рисовать мрачную картину провинциального быта. Разбитые дороги, повсюду грязь и нечистоты. Обветшалые дома с перекошенными, прогнившими заборами, построенные еще при деде или прадеде нынешнего короля. Свиньи и прочий домашний скот пасутся прямо посреди главной городской площади. Полуразвалившаяся крепость с огромными выбоинами в стенах, кое-как заваленными досками и всяким бесформенным хламом, ну и обязательно со скрипучими, не открывающимися более чем наполовину городскими воротами.
Не более лестного мнения мальфорнцы и о жителях герканской глубинки. Тамошние простолюдины представляются им жалкими оборванцами в ветхом тряпье, которые больше мычат, чем говорят, ходят чуть ли не на четвереньках и которым самое место на поле или в лесу. Провинциальная же знать видится грубыми, косматыми, неотесанными мужланами, не имеющими представлений о чести, достоинстве, о прекрасном, и из скупости, а также из-за простейшего непонимания необходимости следовать моде донашивающими одежды из дедовских сундуков. Местные чины – просто жалкие ничтожества, готовые за медный грош продать все, что угодно. Городская стража – ленивые, опустившиеся, вечно пьяные увальни, неспособные даже удержать меча в руках. Захолустные красавицы – простушки с дурным вкусом и полнейшим отсутствием хоть каких-нибудь манер.
Но на самом деле главный и единственный город графства Дюар не имел ничего общего с этой мрачной картиной упадка и деградации, хотя до столичного великолепия ему было точно так же далеко, как состоянию Его Сиятельства Отто Рубара ванг Дюара до казны Его Величества Герканского Короля. Мелингдормцы были тоже совершенно иными людьми, и во многом это являлось заслугой старого графа Дюара, не только заботящегося о собственной славе и благополучии, но и не забывавшего о вассалах, служивших ему верой и правдой.
Стены города были высоки, крепки и неприступны для войск тех, кого старый граф Дюар видел в числе своих заклятых врагов. Конечно, если Геркания вступила бы в войну и север великого королевства оказался бы под пятой иноземных захватчиков, то рано или поздно Мелингдорм (как, впрочем, и любая иная крепость) пал бы под натиском регулярного воинства противника, обученного брать фортификационные сооружения по всем правилам воинского искусства… с подкопами, с обстрелами из мечущих в небеса огромные камни катапульт и отравлением диверсантами городских колодцев. Однако, по меркам мирного времени, Мелингдорм-фест являлся неприступной твердыней, надежно защищавшей покой горожан от набегов крупных шаек разбойников и отрядов головорезов-наемников, нет-нет да и подсылаемых в отдаленное графство могущественными недоброжелателями бывшего полководца.
Не поскупился знавший толк в воинском деле вельможа и на содержание в городе королевского войска. Примерно третья часть годового дохода графа отходила герканской казне, но зато неприступность крепостного рубежа, а значит, и спокойствие горожан, охраняли не кое-как обученные держать пики в руках увальни из мастерового ополчения, а довольно многочисленный, подготовленный опытными учителями отряд регулярного королевского фестшутца – имевшегося лишь в Геркании рода войск, специально обученного для защиты городов, замков, пограничных застав и прочих, менее значимых укреплений.
Солдаты королевской крепостной службы во многом отличались от своих собратьев – обычных пехотинцев, и прежде всего это касалось многогранности их подготовки. Они метали копья, дротики, топоры и прочие, находящиеся на вооружении орудия убийства чуть похуже застрельщиков, но зато хорошо обращались с арбалетом и луком, что значительно повышало стрелковую мощь обороняемого рубежа. В случае необходимости, каждый из них мог прийти на замену поредевшей от вражеских снарядов или из-за простой физической усталости обслуге катапульт, да и если противник прорывался на стены, воины герканского фестшутца доблестно встречали его щитом и мечом. Не брезговали защитники крепостей и грязной работой, какую для армий других королевств выполняли лишь пленные или согнанные со всей округи простолюдины. Сняв после отбитого штурма доспехи и на время позабыв, что их призвание сеять смерть, а не махать лопатой да киркой, солдаты герканского фестшутца рыли контрподкопы, укрепляли разрушенные в ходе очередного обстрела участки стен, разгребали завалы после пожарищ и даже хоронили убитых, чем заниматься иные воители считали ниже своего достоинства.
А в мирное время солдаты крепостной службы частенько подменяли не столь уж и многочисленных в небольших городках степенных служителей правопорядка и хранителей спокойствия горожан. Они патрулировали улочки, иногда несли вахту на площадях, рынках и в иных местах скопления разношерстного люда, но, главное, охраняли, как самую важную крепость, городскую тюрьму; место, куда злодеи всех мастей не стремились попасть, но зато откуда то и дело пытались выбраться. В общем, мудрый правитель Мелингдорма не зря платил королевской казне лишние подати. Его владения находились под надежной защитой отменно обученных солдат, а воры, разбойники, скитающиеся по лесам мародеры-дезертиры и прочий нечистый на руку сброд промышлял в основном за пределами высоких крепостных стен. Если же злодеи за какой-то надобностью тайком и пробирались в город, то не озорничали и вели себя тихо.
Граф ванг Дюар и назначаемый им глава городского совета заботились не только о безопасности горожан, но и о многом, до чего иным правителям герканских земель просто не было дела. Проживавший на землях его сиятельства и под его защитой люд не болел (по крайней мере, мор, выкашивающий целые города, обходил Мелингдорм стороной), не голодал, да и чувствовал себя куда свободней, нежели граждане иных городов.
Узенькие улочки города и его довольно просторные площади поражали своей чистотой, а опрятные с виду, примыкающие вплотную друг к дружке дома радовали глаз как приученных к порядку горожан, так и заезжих гостей, привыкших к совершенно иным картинам быта маленьких, захолустных поселений. Мелингдорм был красив днем, но полностью его неповторимое очарование открывалось ночью, когда на опустевших улочках зажигались фонари, над головою ярко сверкало звездами черное-пречерное небо и с задворок домов, где находились не перекошенные развалюхи-сараи и не выгребные ямы, а были разбиты маленькие, ухоженные садики, слышалось тихое, убаюкивающее пение сверчков и ночных птиц. Лишь изредка эта идиллия спящего безмятежным сном города перебивалась отрывистым собачьим лаем, свистом патрульных и прочими тревожными звуками, так часто нарушавшими ночной покой иных герканских городов.

 

«Нет, все же я не зря именно этот городок выбрал. В нем есть все, что я искал; все, к чему стремился! Он как зеркало, как огромное зеркало, отражающее, к счастью, не мою гнусную рожу, а мое настроение. Так сказать, отображает состояние души, если, конечно, таковая у меня вообще имеется», – размышлял Дитрих Гангрубер, несмотря на поздний час, неспешным, прогулочным шагом идя по узенькой улочке в сторону безымянной площади на юго-востоке города; туда, где находилось увеселительное заведение с сомнительной репутацией – «Рев Вепря».
Грязнулю-разбойника было теперь не узнать, да и вряд ли кому-либо из прохожих (если, конечно, таковые встретились бы на ночной улочке) пришло бы в голову, что скромно, но опрятно одетый молодой дворянин, идущий им навстречу, провел последние дни не на службе при графском дворе и не в тепле да уюте собственного поместья, а в грязи и сырости лесных чащ. Никто из горожан не осмелился бы и предположить, что припозднившийся мужчина благородных кровей (судя по выправке, строгому взгляду и практичности платья, офицер) обычно ночевал у костра, иногда прямо на сырой земле; питался порой тем, на что уважаемому горожанину и смотреть-то противно, и занимался преступным промыслом, совсем не соответствующим его пусть и не знатному, но благородному происхождению; вершил дела, за которые в Геркании четвертуют без долгого суда и всякого следствия.
Поношенную, засаленную и кое-как заштопанную во многих местах кожанку с нашитыми поверх стальными пластинами сменил черный кафтан простенького покроя, в каких обычно ходят обедневшие дворяне, состоящие на службе у вельмож, а изредка надевают и зазнавшиеся служители городской управы. Вместо стоптанных сапог отважившийся посетить город разбойник щеголял в новеньких, начищенных до блеска ботфортах. Третьего дня он позаимствовал их из сундука сговорчивого вельможи, чрезмерно самонадеянного и беспечного, поскольку не позаботился о должном эскорте для защиты своей путешествующей особы, но зато достаточно прозорливого, чтобы понять, кому стоит сопротивляться, а кому нет. Меч и кинжал остались прежними. Дитрих привык к своему оружию, да и не любил парадных мечей, хоть и выглядящих красиво и внушительно, но неприспособленных для серьезной схватки. Шляпу Гангрубер никогда не носил, поэтому его грязные, сальные волосы, которые у разбойника не было ни времени, ни возможности как следует вымыть, скрывал надвинутый на лоб капюшон – весьма ценное дополнение к еще относительно новенькому, прилично выглядевшему черному плащу. Одним словом, разбойник довольно удачно преобразил свою внешность, стараясь избежать даже тени подозрения, что он проводил куда больше времени среди зверей на лоне дикой природы, нежели в обществе себе подобных.
«У нас с Мелингдормом как будто одна душа на двоих, – продолжал размышлять время от времени незаметно оглядывавшийся лесной злодей, едва сдерживающийся, чтобы не перейти на бег. Хоть на тихой улочке никого и не было, но в любой миг из ближайшей подворотни могла появиться стража. Вид бегущего человека всегда вызывает тревогу и вопросы, которых Дитриху как раз крайне хотелось избежать. – Когда мне грустно, я могу найти много тихих местечек на его улочках и в его скверах. Там мне никто никогда не мешал предаваться в одиночестве меланхоличной печали. Когда же душа жаждет веселья, я тоже знаю, куда пойти. Хочу покоя, город тут же дает мне его. Стремлюсь ли я к безумной круговерти событий и ищу на свое упругое седалище опасных приключений, это, без сомнений, убогое, но в то же время и ставшее моему сердцу дорогим захолустье готово предоставить богатый ассортимент возможностей: от шашней с красавицами всех сословий до поножовщины в кабаке. Вон, с недельку назад даже стариной тряхнул, с настоящим рыцарем дрался, а не с каким-нибудь забулдыгой! Как его там звали-то? Барон ванг Хердвиг, кажись… Стойко вельможа держался, да и удар у него отменно поставлен. Если бы дело не в темной подворотне было бы, а на крепостной стене иль в поле открытом, еще неизвестно, кто кого… Жаль, такие противники редко попадаются, в основном лишь рвань, пьяное, неотесанное быдло, что в мече видит дубину, но только востро заточенную, чтобы ею, значица, не только вражину по башке оглушить можно было б иль в пузо ткнуть, но и рыбу на закусь порубать!»
Размышления – не только приятное занятие, поскольку позволяют скрасить путь, но и весьма полезное: они заставляют время бежать быстрее. Дитрих еще долго мог бы беседовать сам с собой и увлеченно находить все новые и новые достоинства маленького герканского городка, в окрестностях которого совершенно случайно обосновался несколько лет назад, но улочка закончилась, и он неожиданно оказался в конечной точке своей поздней, уже даже не полуночной прогулки, а именно: на юго-восточной площади города, в каких-то тридцати-сорока шагах перед красивым, хоть и немного мрачноватым фасадом ресторации с грозным названием.
Гангрубера всегда поражала неразумная расточительность мелингдормских властей, чрезмерно увлекавшихся понятной, наверное, только им показухой и совершенно не заботившихся о сохранности и бережном расходовании собранных с горожан средств. Несмотря на поздний час, на площади было светло, как днем, из-за яркого света нескольких десятков фонарей, расположенных по периметру и вокруг фонтана, находящегося в самом ее центре. Для кого же и с какой целью явно помешавшийся городской глава приказывал устраивать каждую ночь такую, отнюдь не дешевую иллюминацию, было непонятно. По крайней мере, разум простого лесного разбойника постичь эту тайну не мог. Если для патрулей стражи, обходивших с завидной периодичностью саму площадь и несколько прилегавших к ней улочек, то овчинка не стоила выделки. Просто безумно сжигать столько ценного масла ради удобства десятка солдат, которые к тому же все равно ходили со своими факелами. Если для горожан, так ведь они по ночам спали, заперев двери и ставни домов на прочные засовы. Редкий человек в здравом уме и в трезвом состоянии осмелится покинуть дом после заката. Испокон веков ночная пора была враждебна честному труженику, далекому от заговоров, интриг, убийств, колдовства и прочих мерзких делишек, да вдобавок изрядно подуставшему за день. Обычно бодрствовали под светом луны лишь отпетые негодяи, готовые за звонкую монету вспороть чужой живот или тайком присвоить то, что плохо лежит. Ночь издавна принадлежала им; им и еще свирепым тварям различных размеров, видов и мастей, объединенных лишь одним – жаждой свежей человеческой плоти и крови.
Дитрих не знал, сколько сейчас времени: полночь уже давненько миновала, а небо над головою еще не стало светлеть. Разбойник не сомневался, что пригласившая его на встречу компания еще находится внутри известного на всю округу и, как оказалось, далеко за ее пределами заведения. Однако он не поспешил переступить порог «Рева Вепря» и даже не перешел на противоположную сторону площади, где оно находилось. Вместо этого Гангрубер нашел поблизости неосвещенный светом фонарей закуток и тут же скрылся в его тени. Присев на корточки и навалившись левым плечом на стену дома костоправа Мангура, чьими услугами он иногда пользовался, Дитрих принялся терпеливо ждать. Он не спускал глаз с широко открытых дверей пользующейся дурной славой, но тем не менее престижной и посещаемой ресторации, перед входом в которую не было видно ни грязи, ни пьяных гостей, но зато лениво прохаживались туда-сюда четверо вооруженных дубинками вышибал-охранников. Не упускал затаившийся лиходей из виду и саму площадь, вроде бы и безлюдную, но не совсем… Время от времени в ее дальней части появлялись стражники и солдаты фестшутца. Видимо, патрули двигались четко по предписанным им маршрутам: заходили с одной улочки, доходили до центра площади, то есть практически до фонтана, а затем, постояв возле искусственного водоема не долее нескольких минут, брели осматривать другую улочку, тем самым храня покой спящих горожан от происков воришек и более опасных злодеев. Сама же площадь долго не оставалась без присмотра. Едва блестящие сталью доспехов спины солдат скрывались из виду, как появлялся новый патруль, примерно того же состава и шедший точно таким же маршрутом.
Хоть Дитрих в городе не промышлял, да и в лицо его блюстители порядка вряд ли знали, но он благоразумно предпочитал не показываться на площади, а тихонько отсиживаться в укромном местечке, поджидая возвращения недавно покинувшего его и что-то запаздывающего к месту встречи Марка. Одному же беседовать с прекрасно осведомленными об его былых и нынешних подвигах незнакомцами Гангруберу не хотелось сразу по двум веским причинам. Прежде всего он боялся подобным поступком обидеть единственного друга, ведь тот мог расценить его одиночное похождение как недоверие или, что еще хуже, элементарное нежелание делиться большим барышом. К тому же предстоящий разговор мог окончиться самым плачевным образом. Неизвестно, чего от него хотела странная компания не боявшихся пользоваться магией лжедам, и уж тем более нельзя было предсказать, как бы эти безумные особы отреагировали на его возможный отказ войти с ними в дело. Не исключал Гангрубер и кровавой развязки!
Если он не ошибся в своем смелом предположении и загадочные чужаки являлись такими же существами, что и он, то их привели в Мелингдорм не пустяки вроде наживы, а грандиозные замыслы крупной аферы. Кто знает, что затеяли смутьяны? Быть может, свержение герканского короля или что-нибудь не столь эффектное, но более действенное, что вскоре непременно отразилось бы на жизни Геркании и на политике соседних королевств. Когда ставки в игре высоки, никого не заботят судьбы отдельных людей. В круговерти дворцовых интриг, плавно перерастающих в кровопролитные войны, сотни и даже тысячи простолюдинов становятся безликими разменными монетами, абстрактными пешками, которыми без всякого зазрения совести готовы пожертвовать их вожди, самые азартные и алчные из всех игроков.
Немного искушенный в политике и уже попадавший ранее в подобные щекотливые ситуации, Дитрих, конечно же, отдавал себе отчет в том, что если позволит незнакомцам изложить ему их предложение, хотя бы даже в самых общих чертах, то уже не сможет отказаться от участия в опасном предприятии. За его резко выраженным отрицательным ответом, любой уклончивой тирадой или дипломатичной попыткой взять время на раздумье тут же последует агрессивное действие со стороны компании, а, говоря проще, его постараются немедленно убить. Аферистам, заговорщикам, интриганам и прочим любителям помутить воду, чтобы выловить из нее рыбку пожирнее, как и обычным преступникам, не нужны свидетели. Они пойдут на все, чтобы исключить риск случайного провала крупной затеи и не остановятся даже перед убийством подобного им существа.
Поскольку ввязываться в опасные предприятия, тем более вершить судьбы мира Гангрубер не имел ни малейшего желания, то шанс завершения разговора банальной поножовщиной был необычайно велик. А проигнорировать предложение о встрече Дитрих не мог. Компания странных личностей, похоже, проделала долгий путь ради откровенной беседы с ним и не оставила бы его в покое, пока не изложила бы суть своей затеи. Сколько бы он ни скрывался по деревням, сколько ни прятался бы по лесам, но рано или поздно они бы его непременно нашли и, возможно, далеко не в самый подходящий момент. Так зачем оттягивать неизбежное? Как известно, ожидание беды гораздо хуже самой напасти!
К тому же именно сейчас на стороне разбойника имелось огромное преимущество, в его рукаве, будто у заправского шулера, был спрятан козырь, о котором потенциальные противники пока не знали, но могли бы вскоре узнать, порасспросив у мелингдормского воровского сброда, с каким странным пареньком водит дружбу нелюдим Гангрубер. Дитрих специально торопился попасть в город и встретиться с компанией в первую же ночь после получения приглашения. Тем самым он пытался не дать чужакам времени, чтобы разузнать об удивительных, окутанных ореолом страшного таинства способностях Марка.
Даже Дитрих, уже, казалось бы, привыкший к фокусам веснушчатого паренька, порой поражался его проворству и изобретательности, которые, в совокупности со врожденными дарами, позволяли молодому разбойнику совершать невозможное, практически творить настоящие чудеса. Взять хотя бы поразительный способ проникновения в город в самую светлую ночь, который придумал юный мастер хитростей и уловок. Ведь это именно пареньку, а не Дитриху с его богатым военным опытом, пришла в голову воистину золотая мысль переодеваться чертями и преодолевать мертвую зону перед крепостной стеной прямо на глазах у изумленных, трясущихся со страху часовых.
В эту ночь им, правда, не повезло. На прозванной благодаря их проделкам «чертовой» башне дежурил отважный солдат, не меткий, но необычайно удачливый. Солдат выстрелил в него, промахнулся, но чуток подранил напарника, что, впрочем, нисколько не расстроило их планов. Как и было задумано, преодолев хорошо простреливаемое пространство и добравшись до спасительного рва, с ног до головы вымазавшиеся грязью и облепившиеся болотными водорослями разбойники спрыгнули в воду, и их пути тут же разошлись. Задача Дитриха была довольно простой. Избавившихся еще под водой от виртуозно скрученных из ивовых веток рогов, разбойник переплыл ров и, лишь когда уперся руками в твердую кладку стены, осторожно, не поднимая кругов по воде, всплыл на поверхность. Затем, жадно сделав пару глотков стылого воздуха, Гангрубер стащил со спины тяжелый вещевой мешок из плотной, непромокаемой кожи и стал ждать, пока его необычный напарник выполнит самую трудную часть работы, на которой, собственно, и основывался их дерзкий способ проникновения в город.
Неизвестно, что именно делал Марк и какой из своих поразительных способностей пользовался, но только пареньку удавалось проходить, как нитка сквозь угольное ушко, через плотную решетку коллектора и выбираться из воды уже по ту сторону укрепления. Дальше напарник делал то, с чем бы легко справился и Дитрих, окажись он внутри крепости. По веревке юный разбойник ловко забирался на башню и всего за пару минут обезвреживал не ожидавших вероломного нападения со спины часовых. Затем мастер прохождения сквозь решетки и прочих искусных фокусов сбрасывал мерзнувшему в холодной воде рва напарнику конец той же самой веревки.
Каждый раз, когда Дитрих поднимался на стену, он становился свидетелем одной и той же картины: пять-шесть погруженных в бессознательное состояние солдат мирно сидели рядком в натопленном помещении башни, а усмехавшийся Марк заботливо раскладывал по их головам какую-то мерзкую слизь, якобы способную заставить стражей позабыть, что с ними произошло ночью.
«У каждого свои секреты. Прошлое одного не должно тревожить другого!» – так гласил основной закон их маленького, спонтанно возникшего сообщества, более прочного и сплоченного, чем любой рыцарский орден. Руководствуясь этим однажды оговоренным и возведенным в ранг незыблемой истины правилом, Дитрих никогда не расспрашивал паренька о странных вещах, которые порой видел собственными глазами. Тот же взамен не задавал лишних вопросов, в частности, не интересовался настоящим возрастом старшего компаньона, хоть наверняка догадывался, что Дитрих Гангрубер гораздо старше тех двадцати пяти лет, на которые он выглядел.
Напарники-лиходеи уже несколько десятков раз беспрепятственно проникали в город одним и тем же способом, и каждое нападение на стражей башни проходило примерно одинаково, с той лишь разницей, что, когда капризная луна не являла свой желтый лик на звездном небосклоне, им не нужно было устраивать пугавший суеверных служивых маскарад. Эта же ночь стала исключением: прежде все потому, что одного из разбойников впервые ранили, но, кроме того, поскольку они порознь покинули прозванную в честь их ряженых персонажей башню.
Несмотря на легкое ранение одной ноги и сильно ушибленное при неудачном падении колено другой, Марк пребывал в приподнятом расположении духа. Дитриху даже показалось, что юноша где-то тайком от него умудрился приложиться к бутылочке доброго вина. Пока разбойники одевались в извлеченную из не пропускавших воду мешков одежду, парень все время шутил и бедокурил, убеждая не столь веселого компаньона проучить подранившего его стрелка, причинив ему не только и не столько телесные муки, сколь страдания душевного свойства. Дитрих же твердо стоял на своем, он был категорически не согласен с проведением какой-либо экзекуции над честно выполнявшим свой долг солдатом. Во-первых, старший и более разумный товарищ не желал тратить драгоценное время на всякую, сильно отдающую взыгравшим в штанах детством ерунду, а во-вторых, он считал, что человек, не струсивший при виде чертей и отважившийся вступить в борьбу с нежитью, достоин уважения, а не глупых насмешек.
В ходе бессмысленного спора, на который было потрачено неразумно много слов, жестов, времени и сил, к единому мнению разбойники так и не пришли. Они сошлись лишь в одном: что, как и планировали, встретятся с компанией приезжих чародеев вместе, и кто из них доберется до «Рева Вепря» раньше, обязательно дождется товарища. Гангрубер отказался принимать участие в потехе и покинул башню первым. Марк же остался, чтобы свершить свою месть и поквитаться с обидчиком за боль в одной из покалеченных в эту неудачную ночь ног.
Участь ждать выпала на долю Дитриха, хоть тот подобного поворота совсем не ожидал. Обычно юноша перемещался по городу гораздо быстрее, чем он, отчасти из-за большей резвости ног, отчасти потому, что обычно шел по прямой. Благодаря врожденным способностям своего тела, Марк легко преодолевал такие преграды, как: дома, сараи, заборы и овраги, которые Гангруберу приходилось обходить. Но сегодня юноша что-то запаздывал, то ли потому, что увлекся оказавшейся чересчур сладкой местью, то ли из-за травмы сразу обеих ног. Примерно с четверть часа подпиравший стену костоправа Дитрих томился в созерцании опостылевшей ему площади, пока за его спиной наконец-то не раздались тихий смешок и задорный голосок явно довольного свершенным возмездием компаньона.
– Не оттопыривай зад! С коровой схож! Дождешься, бычок пристроится! – в своеобразной манере сомнительно дружеского совета оповестил о своем прибытии Марк.
– Когда обернусь, не испугаюсь… дара речи не лишусь? – не обратив внимания на не относящуюся к делу издевку, поинтересовался Гангрубер. – Учти если что и случится, то быстро! Кажется мне, эти дамочки проволочек не любят. Говорить они всяко со мной одним пожелают, но ты должен быть рядом, ты должен проникнуть внутрь вместе со мной! Если снаружи останешься, то толку от тебя никакого не будет!
– Не учи! Поди не впервой спину те прикрываю! Никто меня не приметит, примечалка еще у ведьм не отросла! – не скрывая обиды в голосе, заявил только что прибывший компаньон. – Хватит тут стенку подпирать, как атланта иль кариатид какой! Пошли давай!
Дитрих открыл было рот, чтобы утихомирить не ко времени и не к месту развеселившегося юнца, но в последний момент передумал вступать в очередные бессмысленные дебаты. Когда Марк веселится, его не угомонить; успокоить подбадривающего себя на своеобразный манер паренька могло лишь одно: начало самого дела.
* * *
Обычно после удачного оглушающего удара человек мгновенно теряет сознание и приходит в себя с жуткой головной болью. Виски пульсируют, готовые вот-вот разорваться. Пострадавший затылок трещит, а глаза… глаза и открыть-то страшно. Как только веки чуть-чуть приподнимаются, в глазницы тут же вонзаются два острых раскаленных кинжала, пронзающих насквозь разбухший, уже не помещающийся в тесной черепной коробке мозг. Такие болезненные ощущения сопровождают пробуждение почти каждого раззявы-часового, задремавшего на посту или просто не заметившего подкравшегося к нему вплотную противника. Это правило, но правил, как известно, не бывает без редких исключений!
Пробуждение часового, дежурившего в ту холодную и ясную ночь на смотровой площадке «чертовой башни», бесспорно, можно было считать исключением, но вот приятным или нет, трудно сказать. С одной стороны, пострадавшая от удара дубины или иного тяжелого предмета голова ни чуточки не болела, но ее окутал какой-то приятный, расслабляющий дурман, мешавший ориентироваться в пространстве, думать и, главное, вспоминать. Картинки из недавнего прошлого как будто таяли, превращались в пар и улетучивались через ушные отверстия из ленящейся работать головы. Только очнувшись и едва успев подивиться, что не чувствует никаких последствий, кроме легкого и совсем даже не болезненного головокружения, солдат тщетно пытался припомнить, что же с ним произошло. Тем более что к активным действиям служивый переходить пока не решался, побаиваясь, что одно резкое движение, один неловкий поворот головы могут пробудить спящую боль, и она накинется… примется безжалостно истязать его ослабшее тело.
Он вроде бы заступил ночью на пост, но точно уже не был уверен в этом. Он озяб, точнее, чудовищно промерз, и память почему-то не решилась стереть это весьма неприятное воспоминание. Наверное, потому, что тот стылый ветер и тот зверский холод помнили не только покалеченная голова часового, но и каждая клеточка его продрогшего тела. Затем что-то произошло… Он кого-то увидел и в кого-то даже стрелял. Усилием воли солдат попытался припомнить, в кого, но перед его все еще закрытыми глазами в каком-то иллюзорном сумбуре замелькали лишь несуразные образы. Похожие на змей хвосты; черные, расплывчатые пятна, отдаленно напоминавшие уродливые фигуры; рябь на воде; и рога: огромные, ветвистые рога… Это была последняя картинка из прошлого, промелькнувшая в голове часового. За ней расстилалась пустота, за ней уже начиналось настоящее.
Солдат не помнил ни самого происшествия, хотя мог поклясться, что во время несения им вахты что-то случилось, ни того момента, когда он потерял сознание. Это показалось ему странным, ведь любой человек должен помнить последний миг перед тем, как он стал бессознательным телом. Обычно люди не забывают, опустилась ли им на голову дубина, увесистый табурет, массивная ножка стола иль могучий кулак пьяного кузнеца. В прежние времена, в драках, солдат сам не раз оказывался под столом, но каждый раз в его голове сохранялись не только предмет, которым был нанесен удар, но и обстоятельства досадного происшествия, и уж тем более – перекошенная в гримасе ярости рожа обидчика, такого же пьяного дебошира, как и он сам.
Вслед за головой, которая кое-как, но все же соображала, постепенно стало приходить в норму и остальное тело. Когда же к одеревеневшим членам вернулась чувствительность, солдат был поражен, в каком несуразном, неестественном положении он находится. Мучил его и вопрос, что же дальше с ним собирались делать неизвестные злоумышленники?
Он лежал на животе, на чем-то мягком и теплом, возможно, на кровати. В помещении было тепло, пожалуй, даже жарковато и душновато. Руки солдата были вытянуты вперед, а в онемевшие кисти впивались тугие ремни, которые ни разорвать, ни ослабить. Ноги тоже стянуты путами, да так крепко, что шевелиться могли лишь кончики пальцев. Но больше всего испугало солдата не то, что он стал пленником и находится неизвестно где, а то, что, во-первых, по его голове растекалась какая-то холодная, вязкая масса, медленно сползавшая с макушки на уши и лоб, а во-вторых… (Солдату было даже страшно и стыдно об этом подумать!), во-вторых, его штаны были приспущены, и холодный сквознячок неприятно холодил оголенные ляжки с ягодицами.
«Неужто надругались?! Ироды, супостаты!» – испугался солдат, что его беспомощное, бессознательное тело стало жертвой противоестественной страсти злодеев, и непроизвольно сжал ягодицы.
В следующий миг нечеловеческий крик, вопль боли и отчаяния, пронесся по комнате, а бешено забившееся в груди сердце солдата едва не разорвалось от волны несусветной, нестерпимой рези, прокатившейся от икр до самой поясницы. Его ноги как будто горели, как будто были объяты адским огнем, и проклятущая боль никак не ослабевала. Кровать дрожала, жалобно треща и скрипя, а солдат все кричал и бился в агонии, мечтая лишь об одном – вновь потерять сознание и больше в него уже не приходить.
Но вдруг все закончилось, закончилось так же внезапно, как началось. Сводящая пленника с ума боль куда-то ушла, а капризная память, наоборот, решила вернуться. Перед глазами обессиленного пленника возник образ из прошлого, того самого недавнего прошлого, которое он никак не мог вспомнить. Мертвая земля, озаренная тусклым лунным светом; рогатый, волосатый черт, грозящий ему кулаком; и слова, слова, прозвучавшие неестественно громко, как будто их кричали солдату прямо в ухо: «С зада шкуру спущу!»
«Неужто взаправду?! Неужто они сделали это со мной?!» – зарыдал солдат, еще несколько мгновений назад искренне полагавший, что бесчестие – это самое страшное, что могло с ним приключиться.
Превозмогая боль, которая хоть и отступила, но все еще давала о себе знать, и боясь убедиться, что мерзкий черт сдержал свое обещание, пленник медленно повернул голову и бросил осторожный, пугливый взгляд на истерзанную часть своего плененного тела.
– Выпороли, меня выпороли! – пронесся по комнате и наверняка улетел далеко за ее пределы громкий, радостный крик запрыгавшего на кровати от счастья солдата. – Не осмелились, супостаты, страшное свершить! Выдрали меня, как сидорову козу, выдрали! Изрубцевали розгами, молодцы, милые вы мои чертушки!

 

Если бы в этот миг у кровати, на которой произошла унизительная экзекуция, стоял священник, то не миновать бы несдержанному на язык солдату костра за богомерзкие речи и восхваление рогатого отродья. Однако святые отцы, как и подобает степенным мужам, сидят ночами по домам и не имеют дурной привычки шляться в темноте где попало. Они-то знают, что ночь не для них, что ночью правит бал сатана, и те, кому довелось попасться в когтистые лапы его слуг, могут рассчитывать лишь на себя, не уповая на поддержку спящих Небес.
Вдоволь отликовав и только затем осознав, что хоть лютой расправы нечестивцы пока не свершили, но, вполне вероятно, еще сотворят с ним что-нибудь страшное в скором времени, солдат оторвал взгляд от своего драгоценного, зверски исполосованного розгами зада и заозирался по сторонам. Как ни странно, но погруженное в полумрак, освещенное лишь пламенем трех свечей на столе и догоравшими головешками в камине помещение показалось ему знакомым. Черти не унесли его за тридевять морей и не уволокли под землю, а всего лишь оттащили бесчувственное тело в караулку башни, где и привязали ремнями его же нагрудника к кровати. Других стражников, имевших несчастье заступить этой ночью на пост на самой «чертовой башне» и в ее ближайших окрестностях, похоже, постигла та же самая участь, правда, к кровати их никто не привязывал, штанов не спускал и розгами по мягкому месту не потчевал. Этой высокой награды удостоился лишь он, и все потому, что болт из его арбалета не пролетел мимо, а совершенно случайно вонзился в ногу черта.
Четверо солдат, а с ними и разводящий-сержант сидели рядышком вдоль стены, прямо как тряпичные истуканы, на которых солдаты гарнизона ежедневно оттачивают мастерство владения копьем и мечом. Все они, как один, находились без сознания, были в доспехах, но без оружия и шлемов. Из-за темноты лежавший на кровати у противоположной стены солдат не сразу смог рассмотреть лица пребывавших в забытьи сослуживцев, но сразу приметил, что с их головами что-то не так. Только когда его глаза немного привыкли к полумраку, солдат различил бледно-синюю слизь, стекающую вниз по их безжизненным лицам и медленно испаряющуюся. От странной, наверняка очень клейкой и вязкой жидкости исходил пар. Она таяла, расползаясь по лицам, но кожу не разъедала и вреда, по всей видимости, людям не причиняла. Все пятеро плененных солдат были живы и, хоть находились без сознания, но, судя по их ровному дыханию, пребывали в полном здравии.
«А у меня ведь точно такая ж ляпучка на башке! – как ни странно, совсем не испугавшись, подумал солдат, испытывающий неприятное, но отнюдь не болезненное ощущение оттого, что неизвестная субстанция расползалась по его голове. – Теперича понятно, почему никто из ребят не помнил, как на «чертовой башне» в карауле стоял! Это иль колдовское зелье, иль гриб какой ведьмин. Эта мерзкая штуковина забирает воспоминания о последних часах жизни из головы, а затем… затем испаряется, бесследно исчезает, так что народ честной и разобрать-то не может, в чем дело. Нет слизняка, не было, знатца, и чар! А командиры наши, дурачье чванливое, даж не догадываются, какая ворожба тута, прям у них под носами творится!.. Вот только странно, что ж я-то очнулся? Почему я припоминать-то прошлое стал? А может, у меня дар какой открылся?! А может, я избранный?! Да, точно! Как же иначе-то?! Это сами Небеса всемогущие мне силушку даровали, чтобы я смог противостоять мерзким чарам заговорщиков-колдунов, их прихвостням, чертям и прочей нечисти. Отныне у меня другая жизнь начинается, отныне я призван бороться со Злом, и скверну, где б ее, паскудушку, ни встретил, искоренять! На меня возложена великая миссия, я стану пророком и Воином Веры! Это мой путь, путь Святой Борьбы!»
Не все пути долгие, бывают и такие, которые заканчиваются, не успев даже толком начаться! Едва солдат возомнил себя избранником Небес и заступником Веры, как воздух в комнате чудесным образом пришел в движение. Все три свечи, кое-как освещавшие караулку, разом потухли, а в углу, возле самой двери, вдруг возникло бледно-красное свечение, постепенно принявшее форму вытянутого овала размером с человеческий рост. Пару секунд алое пятно лишь тускло сияло, наполняя комнату непривычным и очень зловещим светом, а затем внезапно померкло, погрузив всё вокруг в кромешную темноту. Солдат инстинктивно зажмурился, но тут же вновь открыл глаза, надеясь хоть что-нибудь рассмотреть. Однако еще до того, как из мрака проступили расплывчатые контуры предметов и фигур, настрадавшееся за ночь тело часового постигла новая, на этот раз последняя боль. Острая, холодная сталь кинжала вонзилась пленнику под левую лопатку, пробила насквозь учащенно бьющееся в груди сердце и пригвоздила труп мгновенно умершего к кровати. Храброму солдату семнадцатого отряда фестшутца не суждено было стать воинствующим поборником Света и грозою темных сил.
– Мда, порезвился наш паренек, погулял от души! – раздался через некоторое время в по-прежнему темной комнате красивый женский голос, принадлежащий явно особе не старше тридцати лет. – А ты уверен, что это он? Мы того ищем?
– Не сомневайся, тот самый, – ответил приятный мужской баритон. – Щенок-слюнтяй, никогда людишек не убивает, поэтому и наследил, поэтому о башне такая молва и ходит… Надо быстрее его брать, пока инквизиция не опередила!
– Мертиловой плесенью многие маги пользуются. Ты уверен, что мы взяли верный след? – проигнорировав предложение, возразила молодая дама.
– Вернее не бывает, – проворчал мужчина, а затем тихо засопел. Видать, отчистить кровь с кинжала в темноте оказалось не так-то уж и просто. – Маги в мелингдормскую глушь давненько уже не заглядывали, лет сто будет, если не более, да и плесень у них другая, одно только название, что мертиловая: с зеленоватым оттенком, менее густая и более вонючая! Она у них искусственная, в пробирках выращивают, а эта пакость, сразу видно, натуральная, с самого северо-востока континента завезена. Только предки парня ею встарь пользовались…
– Довольно, я поняла, – нетерпеливо перебила рассказчика женщина, хоть тот явно мог поведать много чего еще интересного и поучительного. – Приберись здесь, и пошли! Вид казармы меня угнетает…
Мужчина ничего не ответил. Возможно, он кивнул, но в темноте того было не видно. Спустя примерно минуту в караульном помещении башни снова возникло зловещее свечение, но вот продлилось оно недолго. Вначале яркая вспышка озарила комнату ярким светом, а затем настала темнота. До самого утра внутри «чертовой башни» да и в ее окрестностях ничего особенного больше не происходило, а когда рассвело и пропели вторые петухи, одурманенные чарами стражники стали один за другим просыпаться. Ни солдаты, ни сержант так и не вспомнили, как провели ночь, а их наряд недосчитался одного часового. Молодого, подающего надежды солдата искали несколько дней, но так и не нашли. Лишь через пару недель, когда честное имя бесследно пропавшего с поста уже было запятнано позором дезертирства, его разбухшее тело всплыло со дна крепостного рва.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий