Турнир

Глава 2
Кровавые следы

«Коли утро не задалось, то и денек выдастся не из лучших!» – в который раз Дитрих убедился, что эта народная мудрость не врет, и что беда никогда не ходит одна. Она прогуливается только под ручку со своими подружками, с такими же вредными, как и она, любительницами поизмываться над смертельно уставшим и готовым душу продать за подушку человеком.
До тайной стоянки посреди леса в тот день разбойникам добраться не удалось, так что мечты о плотном обеде с приятным сном так и остались мечтами, манящими и, увы, несбыточными. Когда Дитрих с Марком уже прошли добрую треть пути, замыкавший молчаливую процессию паренек вдруг зашмыгал носом, да так громко и протяжно, что Гангрубер даже испугался. Ему показалось, что напарник всерьез простыл и что завтра, а быть может, и в ближайшие дни, ему придется без него идти на дело да и в город в одиночку податься. Однако отнюдь не насморк стал причиной громких носовых звуков, в этом Дитрих убедился, как только еще раз дунул ветерок, донесший и до его ноздрей неприятный запах гари. Невдалеке, шагах в двухстах – двухстах пятидесяти к северо-востоку от того места, где они находились, что-то горело, притом не обычная древесина; к привычному запаху угольев примешивался еще какой-то, совсем незнакомый аромат.
Когда не просто часто бываешь в лесу, а живешь в нем пару лет, то знаешь каждый его закуток, каждую просеку, болотце или чащу. Оба разбойника тут же смекнули, откуда потягивает странный дымок и что могло стать причиной его возникновения. Маль-форнский тракт шел вдоль леса, но примерно в ста шагах от места, где они недавно сидели в засаде, у купеческой дороги имелось небольшое ответвление, петляющее узкой змейкой средь зеленых дубрав и выводящее в конечном итоге к Гендвику. Это была не обычная деревенька, а поселение лесорубов, вблизи которого ни они, ни другие разбойники очень не любили показываться. Бородатые и пахнущие, пожалуй, посильнее кабанов, мастера пилы и топора, мягко говоря, не питали теплых чувств к представителям лихого промысла, так что путь в деревушку разбойникам был заказан. На лесной дороге лиходеи появлялись, но редко, вдали от Гендвика и группками не менее дюжины. Те же, кто нарушал неписаные правила соседства с лесовиками, обычно в свои шайки не возвращались, точнее, возвращались лишь их отчаянные головы, но только после того, как дружки снимали их с шестов, воткнутых вдоль неказистой лесной дороги.
А странным дымком потягивало как раз от того места, где заросшая травою колея делала крутой поворот, огибая небольшой ручеек, и где на опушке частенько отдыхали головорезы Кривого после ночного дежурства на маль-форнском тракте. По этой, дальней от Гендвика, части лесного пути практически никто не ездил, разве что лесорубы возили обтесанные бревна в город, но это случалось довольно редко, не чаще раза в три месяца, так что в остальное время небольшие разбойничьи отряды, в основном из шайки Кривого, любили устраивать там стоянки.
– Проверим? – подал голос из-за спины Марк, наконец-то отшмыгав носом.
– Зачем? – спросил в свою очередь Дитрих, сам не понимая, почему остановился.
– Да так, – пожал плечами напарник, – интересно ж узнать, чем так смердит? К тому ж а вдруг будет чем поживиться…
– Ага, как бы те топором в лоб не поживиться! – недовольно проворчал Гангрубер, вспомнив последнюю встречу с лесорубами. – Не ровен час лесосеки бревна в город раньше повезли, а недотепы Кривого про то не прознали. Щас заявимся и попадем под раздачу! Нет, лучше уж в чужие дела не встревать, тем более с поножовщиной!
– Не-а, лесорубы с топорами хорошо управляются, зачем им ножи? Не их размерчик! – пошутил Марк, но затем, выйдя из-за спины напарника и встав перед ним, произнес весьма серьезно: – Хорошо, коли так! Мне прихвостней Кривого не жаль. А вот если дурни со становья ушли и костер за собой не затушили? Пока лишь слегка дымком потягивает, а что будет, если огонь дальше пойдет, если лес вспыхнет? Зверья мне жаль, да и…
– …и народу много лишнего в чащи пожалует: пожар тушить, а заодно и виновников искать, – продолжил за друга мысль Дитрих. – Нет, слуги графа да деревенщины с ними, конечно, олухи, нас ни за что не споймают, а вот на тайничок наш натолкнуться могут! Жаль мне добра, так что, считай, уговорил. Пошли, струйками бодрыми благое дело свершим: огонь затушим да зверье лесное спасем!
Тогда еще разбойники не знали, как во многом они были правы и в то же время как во многом ошибались. Они точно определили место возникновения лесного пожара и догадались о причастности к этой беде шайки Кривого, но ошиблись в главном, в самой причине, по которой разгорелся огонь. Ведь они не могли даже предположить, что экипаж, везущий странную компанию, не помчится прямиком в Мелингдорм, а свернет в лес и направится в Гендвик.
Двести пятьдесят шагов – не такое уж и большое расстояние. Это недолгий путь, который можно преодолеть за пять-десять минут, неспешно идя по дороге. Но если тебе приходится продираться сквозь лесную чащу да перебираться через глубокие овраги, кишащие гадюками или заполненные холодной, стоялой водой, то эти жалкие двести пятьдесят шагов превращаются в довольно долгое, утомительное и не всегда безопасное путешествие. На то, чтобы добраться до опустевшей бандитской стоянки, друзьям понадобилось примерно три четверти часа. Лесных бродяг дважды чуть не покусали встревоженные их появлением змеи, и чуть не задрал медведь, на которого они едва не наступили, не приметив такую громадину, спящую в густой, доходившей до пояса траве.
Если бы их предположение было верно, и в лесу действительно разгорался обычный пожар, вызванный недосмотром разбойников, то за это время огонь охватил бы чащу, и «бодрыми струйками» в борьбе с разгулявшейся стихией было бы уже не обойтись. Однако, по воле судеб, лесному несчастью не дано было свершиться. Объятый языками пламени предмет хоть и был большим, но находился в самом центре лесной поляны, вдали от зарослей кустов, деревьев и сухой травы, так что жадно пожиравшему древесину, кожу, краски и ткани огню просто не на что было более перекинуться. Возможно, это было всего лишь счастливое совпадение, а возможно, и благой умысел устроителей большого костра, желавших избавиться от улик своего преступления… но не ценою лесной трагедии.
Когда запыхавшиеся и изрядно надышавшиеся заполонившим округу дымом разбойники наконец-то добрались до места возникновения пожара, то их глазам предстала жуткая картина кровавого побоища. Дитрих уже давненько отвык от таких зрелищ, и ему вдруг стало не по себе, как будто кто-то покопался в его памяти и извлек из ее глубин наглядное свидетельство его прошлой, весьма жестокой и отнюдь не спокойной жизни. Что же касалось изумленно таращившегося Марка, то, скорее всего, подобное пареньку довелось видеть впервой. Лицо юноши побелело настолько, что веснушки на щеках и на лбу смотрелись как ярко-красная сыпь; крепко сжавшиеся губы слегка дрожали, а все тело трясло от озноба. Гангрубер всерьез обеспокоился состоянием паренька и на всякий случай даже отодвинулся от него подальше. Не привыкший видеть последствия столь зверской расправы, напарник мог в любой миг начать невольно освобождаться от съеденного.
В середине поляны, кстати, довольно далеко от заросшей травою колеи, догорали остатки перевернутой набок кареты. Огонь уже поглотил крышу, днище и борта с обивкой и теперь лениво, как набивший утробу обжора доедает последний кусок десерта, догладывал крепкие доски остова и защищенные железными пластинами колеса. По внешнему виду уже нельзя было определить, тот ли это экипаж, что разбойники повстречали на дороге, или нет, но Дитрих осмелился предположить, что это был именно он. Во-первых, других карет в тот день по дороге не проезжало, а во-вторых, ни у кого из мелингдормских вельмож не было такого большого, небывало роскошного по меркам удаленного графства экипажа. Размеры карет, сделанных мастерами из графства Дюар, были намного скромнее, поскольку местные дворяне были не столь богаты, не совершали долгих путешествий, а если и выбирались из поместья в другое поместье или в город, то только вдвоем или втроем.
Значительное удаление догоравших останков от колеи могло означать лишь одно. Экипаж подожгли не разбойники, которые, скорее всего, были застигнуты врасплох его внезапным появлением на поляне, а сами путники, почему-то пожелавшие после столкновения с шайкой продолжить путь пешком или верхом и не собиравшиеся оставлять экипаж отменной работы гнить в лесу. Кстати о разбойниках – их обезображенные, порубленные на части тела были разбросаны по всей поляне, и именно вид чудовищных рваных ран стал причиной плохого самочувствия Марка. Паренек хоть силился до последнего, но так и не сдержался: зажав обеими руками рот, поспешно удалился в чащу, откуда вскоре донеслись не оставляющие сомнений о его занятии звуки.
Умертвить человека можно по-разному, это касается не только способа убийства, но и степени его жестокости. Обычно в бою, тем более с превосходящими силами противника, мало кто тратит время на педантичное, постепенное расчленение тел и зверское потрошение внутренностей с последующим разбрасыванием их по всей округе. Всего одного точного укола или сильного рубящего удара достаточно, чтобы враг или умер, или окончательно выбыл из схватки. Напавшие же на разбойников (Дитрих так до конца и не был уверен, что это был именно тот экипаж и именно те мнимые дамочки) или были сумасшедшими, которым доставлял наслаждение вид бьющейся в предсмертной агонии, разрезаемой на куски еще живой плоти, либо вымещали на разбойниках былые обиды. Впрочем, нельзя было исключать, что таким зверским, устрашающим способом странники пытались передать Кривому послание-предупреждение, некое дикарское подобие благородного рыцарского заявления: «Иду на ВЫ!», сопровождаемое поднятием забрала.
Пока напарник тщательно удобрял кусты, Дитрих осторожно расхаживал по полю побоища, стараясь не наступить ни на багровые пятна впитавшейся в траву крови, ни на куски еще теплой, порой подергивающейся в механических конвульсиях плоти. Судя по количеству нарубленных фрагментов и разрубленных на части туловищ, трудно было сказать, сколько именно людей встретило смерть на этой поляне: дюжина, полторы или две. Попытка посчитать убитых по отрубленным головам тоже не увенчалась успехом. В глазах Гангрубера все сливалось. Перед ними простиралось одно сплошное багрово-зелено-коричневое пятно; безумный натюрморт из фрагментов тел, обагренной травы, кое-где все же сохранившей естественный цвет, и коры деревьев; ужасающее и в то же время приковывающее человеческий взор полотно, исполненное самим сатаной. К счастью, дым так глубоко проник в ноздри разбойника и так впитался в его одежду, что иных резких и, без сомнения, тошнотворных запахов Гангрубер просто не ощущал.
Примерно через пару минут на поляне вновь появился Марк. Опустошившего желудок паренька изрядно шатало, его кожа была по-прежнему бледной, а одурманенные видом бойни глаза то и дело закатывались. Однако молодой напарник Гангрубера нашел силы взять себя в руки и вернуться. Для человека, ни разу не бывавшего на войне, это был подвиг, настоящий, мужественный поступок, достойный восхищения и наивысших похвал. Нет, конечно, в разбойничьем ремесле без крови тоже частенько не обходится, и избалованные неженки не могут освоить в нем даже азы, не то чтобы достигнуть вершин мастерства. Неспособный убить лиходей либо сам становится жертвой, либо его изгоняют из шайки разочарованные дружки. Но не стоит забывать, кровь крови рознь! Далеко не каждый, кто способен убить, а затем посмотреть в глаза мертвецу, может выдержать вид искромсанного на куски тела. К такому можно привыкнуть, но не сразу… Дитрих очерствел очень давно, будучи еще солдатом. Он побывал в тех неприятных для мирного человека компаниях, где убийство такое же привычное дело, как прием пищи, а чужая кровь воспринимается всего лишь как очень вредная жидкость, липнущая к сапогам и портящая мечи, если ее, конечно, вовремя не оттереть.
– Как ты? – спросил Гангрубер, аккуратно перешагнув через один из обезображенных трупов и на несколько шагов приблизившись к напарнику.
– Обвыкся вроде, – простонал юноша, правда, не сразу, а вначале удобно опершись на незапачканное кровью и мелкими кусочками внутренностей деревцо. – Что… что здесь было-то?
– Не ясно, что ль? Бойня, обычная бойня! – хмыкнул Дитрих, продолжая свой путь. – Давай-ка выбираться отсюда, а то, не ровен час, дымок кто-нить еще учует и заявится. Не знаю, как ты, а я не желаю чужие грешки на свою и без того неправедную душонку брать…
– Грешки?! Ничего себе грешки! – громко возмутился Марк, видимо окончательно придя в себя и решив чуток повыступать. – Неужто это сбрендившие бабенки такую резню устроили?! Что-то не верится, да и не ведьмин то почерк!.. Колдуны с колдуньями чары накладывают да склянки всякие с зельями пакостными метать привычны, а тут мясник поработал, мясник с топорищем огромным! Не вишь, что ль, как ребят Кривого нашинковал?!
– Послушай, дружище, – прошептал Диртрих, приблизившись к напарнику, и, взяв его под руку, настойчиво потащил в лес. – Начнем с того, что ведьма ведьме рознь! Одна лишь глазками стрелять способна да портки соседям втихаря травками натирать, чтобы потом, значица, у обидчиков ейных все срамные места прели, зудели, пухли да чесались. Другая же настолько сильна, что даже инквизиция святая с нею не связывается: дружить не дружит, но без нужды крайней колдунью не тревожит…
– Ну, и зачем о том рассказываешь?! То и без тя знаю! – удивился Марк, не сопротивляясь тащившему его обратно в чащу напарнику, но и не проявляя должной прыти, чтобы быстрее покинуть поляну.
– А затем, дурья башка, чтоб ты копытами живее шевелил! – прошипел сквозь зубы Дитрих и сильно ткнул костяшками парню в бок. – Не слышишь, что ль, народище уже близко. Ладно, коль деревенщины набежали, а если графские люди иль, того хуже, олухи Кривого пожаловали? Хошь без вины виноватым стать и в святые попасть?! Я ж лично совсем не тороплюсь за чужие грехи на Небеса отправляться!
Гангрубер был прав. С дороги уже доносились голоса и конское ржание. Если бы их застали на месте побоища, то не стали бы разбираться, что да как… Крестьяне их повесили бы, предварительно перемолов все кости дубинками да истыкав бока вилами. Солдаты графа Дюар тоже вначале довели бы их до бессознательного состояния при помощи кованых подошв сапог, конских копыт да цепов, а затем отвезли бы в город, где, погноив в сыром подземелье месяцок-другой да изведя изощренными пытками, в конце концов милосердно казнили бы. Что придумали бы озверевшие головорезы из шайки Кривого, товарищи не знали… Об этом парочке разбойников было даже страшно подумать.
К счастью, Марк не был тугодумом-упрямцем, а приближение к месту лесного побоища людей придало ему сил, да столько, что вначале волокущий его за собой Гангрубер теперь едва поспевал за шустро рванувшимся с места и помчавшимся сквозь заросли, не хуже матерого лося, пареньком.
Мысль о нависшей над их головами угрозе лютой расправы заставила парочку разбойников свершить почти невозможное. Всего за четверть часа они преодолели путь, который до этого прошли за целых три четверти, и вновь оказались на том месте, где чуткий нос Марка впервые унюхал проклятый дымок.
– Довольно, здесь они нас уже не найдут, – выпалил Марк на одном дыхании и как подкошенный рухнул в густую траву.
– Искать даже не станут, – уточнил Дитрих, присаживаясь на гнилой пенек и стаскивая с плеч мокрую от пота кожанку. – Сначала твое дело продолжат и дружной толпой кусты оросят. Посколь жрачки в их животах поболее твоего будет, то раньше чем за четверть часа не управятся. Затем, конечно, обрыщут ближайшие овраги, но далее не сунутся. Трусоват народец пошел! Кому ж охота по чаще слоняться, когда в лесу такое зверство творится?! Отправятся в деревни да в город за подмогой, так что, видать, на роду нам написано в Мелингдорм быстрее податься.
– Это еще почему? – Паренек удивился настолько, что даже перевернулся на спину и нашел в себе силы слегка приподняться на локтях.
– А потому, что к вечеру, несмышленыш, вся городская стража, вся графская рать да сотня-другая упившихся в стельку мужичков именно здеся, в лесу, обитать будут! – заявил Дитрих, снова натягивая на себя тяжелую и липкую от пота куртку. Комары, слепни и прочие мелкие мошки доставляли его мускулистой спине куда больше неприятных ощущений, чем пристающая к телу, мокрая и неприятно пахнущая кожаная броня. – Полна поляна человечьего фарша! Ты что?! Тут без масштабного рейда никак господа хорошие не обойдутся! Поди и парочку святош с собою притащат на случай, если это богомерзкая тварь из преисподней вырвалась и в леске нашем поселиться вздумала…
Насчет вооруженного рейда Гангрубер говорил серьезно, но, когда упомянул о служителях святой инквизиции, в его голосе появились смешливые нотки. Похоже, старший из разбойников не очень верил проповедям святых отцов о многовековой борьбе Добра со Злом и об ужасных чудовищах – порождениях Тьмы, порою вырывающихся из преисподней, чтобы истребить всех встречающихся им на пути представителей рода человеческого. Старший не верил, а младший хоть и всецело ему доверял, но все-таки оставлял за собой право на некоторое сомнение.
– И все ж, не ведьминых то рук дело! Не слышал я что-то про чары, которые дюжину топоров разом бы призывали. Чтобы те из ниоткуда, из воздуха взявшись, сами собой летали бы и врагов на куски крушили, да еще так быстро! Это ж точно ведьминский экипаж на поляне догорал, времечка мало прошло, а значица, расправа быстрой была, – вполне логично, хотя во многом поверхностно рассуждал Марк. – Это ж выходит, пока мы с тобой к стоянке леском шли, кто-то и ребят Кривого упокоил, и ведьм поджечь в их же карете успел. Такое только большому отряду под силу или чудовищу ужасному! Зачем солдатам над телами мертвяков издеваться?! Проку-то в том?! Люди на бессмысленное зверство не способны! Самое большее, головы разбойникам поотрубали бы, чтоб господину своему показать, и на том успокоился бы служивый люд. Вот и выходит, как ни крути, что без вмешательства нечестивых сил здеся не обошлось!
«Эх, малыш, малыш, как мало ты еще знаешь и о чарах ведьминых, и о жизни, и о тех мерзостях, на которые люди лишь ради забавы способны!» – думал Дитрих, слушая наивные умозаключения напарника. Гангрубер специально опустил голову, якобы внимательно рассматривая недавно появившуюся на сапоге трещину, чтобы не оскорблять друга улыбкой. Он чувствовал себя мудрым ученым мужем, вынужденным слушать жалкий, несвязный лепет не выучившего урок школяра. Он ощущал себя покрытым сединами и отягощенным житейским опытом старцем, смеющимся глубоко в душе над наивным, только начинающим познавать себя и окружающий мир юнцом, бойко излагавшим свою детскую теорию построения мироздания и, конечно же, желавшим получить его авторитетное одобрение. Трудно, ужасно трудно оставаться серьезным, когда приходится выслушивать явную ахинею, но еще труднее при этом скупо кивать и делать вид, что ты согласен с каждым словом.
Теперь Дитрих был абсолютно уверен в том, что именно произошло на поляне, но не собирался излагать свою версию юному другу. Зачем пугать близкого человека вестью о грозящей беде, которая, вполне вероятно, благополучно пройдет стороной? Зачем посвящать в тайну, без которой намного проще живется и куда легче дышится? Люди могут быть счастливы лишь тогда, когда не задумываются над скоротечностью и хрупкостью их бренной плоти. Марк Винвер, бесспорно, был человеком; не совсем обычным, одаренным чудесными способностями, но все же человеком. Он думал как человек, имел типичные для человеческого рода желания и ощущал себя полноценной и полноправной частью людской общности. Правда, которую знал Дитрих, могла его горько разочаровать, а в дальнейшем очень навредить.
То, что произошло на поляне, ничего общего с нападением адского чудовища не имело и виделось Гангруберу до банальности просто. Троица путешественников, которые только прикидывались дамами (Дитрих уже перестал сомневаться в своем смелом предположении), и кучер не были вовсе людьми, а являлись такими же существами, как и он сам. Вряд ли у них имелись какие-то дела в поселении лесорубов, куда вела дорога. Скорее всего, они заехали в лес только ради того, чтобы избавиться от опостылевших платьев, чужих личин и чересчур приметного экипажа с гербом. В таком иллюзорном маскараде хорошо пересекать границы и ездить по людным дорогам, где через каждые десять миль встречаются то кордоны, то конные патрули. Конечно же, никто из солдат и даже офицеров не осмелился остановить экипаж, принадлежащий знатному вельможе, да и самих благородных дам блюстители порядка не только не досматривают, но и стараются не докучать им расспросами. Для посещения же Мелингдорма странникам нужно было где-то принять настоящее, мужское обличье. Именно с этой целью они и углубились в лес, не предполагая, что натолкнутся на разбойников.
Неизвестно, сколько из четверых чужаков владели магией, но рубаками они все были отменными и на хорошее оружие не скупились. Пока Марк «веселился в кустах», Дитрих отнюдь не ради праздного любопытства расхаживал среди мертвых тел. Он осматривал место схватки и пришел к неутешительным выводам. Тела порубили на мелкие части совсем не топорами, как это предположил Марк. Здесь явно поработали мечи, причем клинки, выкованные не из плохонькой герканской стали и не маль-форнскими мастерами. В бой с отрядом разбойников вступили все четверо, причем один из бойцов был левшой, а другой предпочитал биться сразу двумя мечами. Стиль третьего нападавшего можно было назвать традиционным: в правой руке меч, в левой кинжал. А вот четвертый член странствующей компании был личностью неординарной. Похоже, он сражался двумя кинжалами, более защищался, нежели нападал, но зато активно перемещался по поляне, как будто отбегая от врагов. Возможно, это и был маг, предпочитавший читать заклинания, нежели использовать холодную сталь по ее прямому назначению.
Побоище было скоротечным. Потратив на истребление врагов не более нескольких минут, четверка убийц занялась тем, ради чего, собственно, и заехала подальше в лесок. По-быстрому отдышавшись, переодевшись и скинув с себя иллюзорное обличье дамочек, незнакомцы оседлали лошадей и покинули место ристалища. Дитрих почти сразу приметил отчетливые следы копыт, ведущие обратно к маль-форнскому тракту.
В общем и целом картина произошедшего была ясна. Оставалось только понять, зачем ищущие с ним встречи чужаки подожгли карету и надругались над трупами? Ведь большинство страшных рубящих ран было нанесено, когда разбойники были уже мертвы. Заговорщики (Дитрих чувствовал, что незнакомцы затевали что-то неладное и масштабное) явно решили использовать случай себе на благо и привлечь к небольшой стычке в лесу чье-то внимание. Вот только чье: церкви, графа, суеверных крестьян или его, находившегося, по их расчетам, где-то поблизости? Ответить на этот вопрос было невозможно, но зато его можно было задать при личной встрече, которую теперь желали в равной степени обе стороны. Гангрубер всерьез опасался, что если он проигнорирует приглашение, то компания чужаков натворит что-то еще, не столь безобидное, как кровавая расправа над лесными душегубами.
– Пожалуй, ты прав! Без твари богомерзкой дело не обошлось, – стерев с губ усмешку и придав лицу самое что ни на есть серьезное выражение, Дитрих оторвался от созерцания подошвы сапога и посмотрел напарнику в глаза. – Однако женских трупов в дорогих платьях мы не видели. Кровавое месиво состояло исключительно из нарезки мужских тел, которые при жизни ходили в рваных и ржавых обносках, ради смеха называемых доспехами. Да и лошадки, которые карету везли, куда-то ускакали…
– Хошь сказать, ведьмочки сбегли?
– Сбежали, – поправил дружка Гангрубер, – притом, не задрав платья, в лесок драпанули, а, как подобает особам благородного происхождения, чинно и важно отъехали верхом… Я следы на дороге видел! – добавил в конце разбойник, заметив выражение недоверия на лице компаньона.
– Так что ж выходит, чудовище лесное и колдуньи заодно?! – истолковал услышанное по-своему Марк. – Ясно дело, нечестивец нечестивца не тронет! А может… может, именно они кровожадную тварь и призвали?!
«Ага, десятирукого великана с мечами да кинжалами в каждой руке, пышущего огнем из всех возможных мест!» – рассмеялся про себя над нелепым предположением Гангрубер, но внешне своего настроения не показал, по-прежнему остался задумчив, серьезен и спокоен.
– К чему гадать? Вот встречусь с ними и расспрошу, как там оно было и чем им охламоны Кривого не угодили, что это зверушка их так измельчила?
– Ты что, взаправду к ведьмам пойдешь? – Лицо юноши не выражало испуга, но зато на нем как будто было написано: «Какой же ты, дружище, дурак!»
– А чего не сходить-то, раз прекрасные дамы так настойчиво зазывают? – на этот раз Гангрубер позволил себе рассмеяться. По этому поводу можно было не сдерживаться.
– Как знаешь, но только не надейся, что одного отпущу. С тобой пойду! – твердо заявил Марк, и интонация его голоса не допускала пререканий.
– Нет, – покачал Дитрих головою в ответ, – ты со мной не пойдешь, я тебя понесу!
Как ни странно, но странное и вроде бы абсолютно абсурдное заявление старшего товарища не только не удивило, но и успокоило паренька. Его веснушчатое, уже не такое бледное, как недавно, лицо расплылось в широкой улыбке, а прищуренные глазки игриво заморгали, давая другу понять, что их хозяин понял его затею и полностью ее одобряет.
* * *
К сожалению, так уж устроен мир, что все никогда не бывает хорошо, а если капризная госпожа Удача вдруг вздумала кому-то кокетливо улыбнуться, то ее дальние родственнички из многочисленного семейства невзгод непременно возьмут счастливчика на заметку и вскоре нанесут ему визит, причем сразу всей шумной компанией.
Солдат семнадцатого отряда фестшутца кутался в плащ, то и дело шмыгал раскрасневшимся на холоде носом и с опаской озирался по сторонам, нервно реагируя на каждый новый звук, будь то вой ветра или обычный шорох, донесшийся откуда-то снизу, из спящего города. Прошедший день порадовал служивого и прекрасной погодой, и отличными новостями. Он был солнечным, теплым, вселяющим в истосковавшуюся по хорошему душу желание жить. С самого утра солдат крупно выиграл в карты, затем неожиданно получил приятное известие о скором производстве его в капралы, но все это были мелочи… настоящая награда Судьбы ждала его впереди и настигла героя где-то в районе знойного полудня. Строптивая красавица, за которой он тщетно ухаживал вот уже два месяца, наконец-то решила сменить гнев на милость и осчастливить доблестного воина из городского гарнизона своим вниманием. Потихоньку покинув казарму, солдат поспешил к желанной красавице и на шесть часов окунулся в сладостный мир упоительного счастья. С чувством, что жизнь хороша, и с твердой убежденностью, что он не зря появился на белый свет, воин вернулся на службу и, к своему искреннему недоумению, обнаружил, что удачный день уже прошел, а заступивший на вахту вечер приготовил любимчику фортуны несколько неприятных сюрпризов.
За время его отсутствия выигранные деньги бесследно пропали из солдатского сундука, а сговорившиеся сослуживцы многозначительно хранили молчание, не желая выдавать вора. Попытки добиться правды привели лишь к появлению синяков на лице и боли в помятых ребрах. Подобное происшествие, конечно же, испортило настроение солдату, но худшее ждало его впереди…
На вечерней поверке оказалось, что его самовольная отлучка из казармы не осталась незамеченной. Кто-то донес офицеру, и тот назначил виновному самое страшное, самое изощренное и жестокое наказание, по сравнению с которым порка розгами иль кнутом кажется лишь легким, укрепляющим мышцы пошлепыванием. Его назначили нести караул в ночь, да еще на «чертовой башне»; в проклятом месте, где частенько творились странные дела и пропадали люди. Одни караульные ни с того ни с сего засыпали на посту, а поутру абсолютно ничего не помнили, но обнаруживали на теле бесовские отметины в основном в виде здоровенных шишек на макушке или тонкой полоски на шее, весьма похожей на следы удавки. Других солдат, несших вахту, находили лишь через несколько дней, когда они всплывали из глубин крепостного рва. А бывало и так, что солдаты просто бесследно исчезали, причем даже не прихватив с собой оружия.
Сколько священнослужители ни читали молитв, освящая отдаленную башню, а толку не было никакого. Караульные пропадали не каждую ночь, но пару раз в месяц такое случалось. В городе же шептались, что в проклятую башню время от времени жалует черт со своей похотливой подружкой. Там нечестивцы резвятся, творя разные пакости, а захваченных в плен солдат заставляют смотреть на это мерзкое действо или даже принимать участие в грязных потехах. Тех же, чья вера сильна и чья душа противится мерзким чарам, парочка из преисподней сталкивает со стены, каждый раз азартно споря, разобьет ли несчастный голову о камни или утонет в мутной, стоялой воде рва.
Неизвестно, какой глупец распускал такие нелепые байки, но солдаты мелингдормского гарнизона им все же верили и весьма неохотно заступали в ночной караул на проклятую башню. В основном этот пост в ночное время служил наказанием за серьезные дисциплинарные проступки. Отстоявшим в дурном месте положенный срок даровалось прощение строгого офицера; отказавшихся же нести караул ждал трибунал, разжалование и, как следствие, пожизненная каторга. В герканской армии блюлась железная дисциплина, и любое, даже самое малое нарушение приказа каралось с особой жестокостью.
Плотнее закутавшись в плащ, едва защищавший от стылого ветра, солдат снял перчатки и принялся растирать нос и щеки, которых из-за холода уже почти не чувствовал. Судьба не делает даров, она, как прозорливый ростовщик, сначала отпускает товар в долг, а затем взимает двойную плату. Назначение в караул на «чертову башню» выравняло чашу весов, с лихвой покрыв приятные сюрпризы, преподнесенные днем солдату, но торговля не бывает без прибыли, с облагодетельствованного стража крепости требовалось получить еще и проценты.
Солнечный, теплый день сменился ненастной ночью. Дождя, к счастью, не было, да и неполная луна прекрасно освещала округу, но резко похолодало, и сильный северо-западный ветер пробирал до костей. При каждом новом его порыве стоявшему на смотровой площадке башни караульному казалось, что или его вот-вот сдует вниз, или неприятно покалывающее грудь сердце не выдержит стужи и остановится. До смены вахты было еще далеко. Он заступил на пост всего с полчаса назад, а значит, морозиться оставалось еще более часа. Солдат завидовал своему товарищу по несчастью, который, пока сам он мерз, нежился в тепле дежурного помещения башни, расположенного двумя ярусами ниже. Счастливчик-напарник сладко спал, самозабвенно пуская на засаленную подушку пузыри, а он страдал, пытаясь считать минуты, оставшиеся до окончания проклятой смены, но постоянно сбивался и от этого злился.
Холод с ветром изводили, мучили несчастного солдата, как заправские палачи, знавшие толк в своем деле. Они словно заставляли стража бросить пост и поспешить вниз, из стылого ада смотровой площадки в натопленный рай внутренних помещений. Часовой уже давненько потерял бдительность и лишь изредка бросал мимолетный взор на заунывный, неизменный пейзаж, простиравшийся по внешнюю сторону городской стены.
Обычно ночью не было видно ни зги! Часовые на башнях частенько жаловались начальству, что не могут рассмотреть ничего, кроме мутных вод рва да верхней части стены, но в ту ночь луна светила особенно ярко, предоставляя стражу возможность узреть даже темный массив леса, начинавшегося шагах в трехстах от границы городского укрепления. Вид огромной, черной пустоши навевал днем грусть и тоску, а ночью угнетал и пугал. И лишь деревья, растущие на опушке леса, вносили какое-то разнообразие в мрачную картину пустой карантинной зоны или «кладбища», как ее называли между собой солдаты.
Ветераны из семнадцатого отряда фестщутца рассказывали, что когда-то лес доходил чуть ли не до самого рва, но вернувшийся из Маль-Форна и решивший провести старость в своих владениях граф Отто Рубар ванг Дюар приказал лесорубам вырубить лес под корень, а затем выжег траву и заставил горожан засыпать землю какой-то едкой гадостью, специально изготовленной для него в огромных количествах ученым мужем, приехавшим в Мелингдорм из столицы. С тех пор вокруг рва ничего не росло. Вот уже десять лет часовые на башнях легко просматривали округу, а у врагов отставного корд-маршала герканской армии ванг Дюара не было ни единого шанса незаметно подвести к стене города войска.
В очередной раз мельком взглянув на мертвую землю, и на самом деле походившую на кладбище, солдат уж совсем вознамерился перейти на противоположную сторону смотровой площадки, где почему-то было чуток потеплей, да и меньше дуло. Однако то, что он вдруг увидел, вмиг заставило служивого позабыть о телесных страданиях. В лунном свете было отлично видно, как со стороны леса по пустоши быстро бежали две черные как смоль и вроде бы совершенно голые фигуры. Людьми злоумышленников было трудно назвать, поскольку на их вжатых в плечи и поэтому как будто лишенных шей головах красовались ветвистые рога, а пониже спин трепыхались на ветру настоящие, длиннющие хвосты с пушистыми кончиками.
«О Небеса! Это же нечисть… черти!» – ужаснулся солдат фестшутца, которого еще сильнее затрясло, но уже не от холода, а от леденящего сердце страха.
Длинные волосы одного из нечестивцев развевались, подобно армейскому стягу, мелкие кудряшки другого едва дрожали. За спинами чертей болтались какие-то узелки, которые часовой вначале принял за огромные, бугристые горбы. Парочка из преисподней направлялась, конечно же, ко рву, но бежала не напрямик, а как-то странно: то, низко припадая к земле, то, петляя по мертвому полю. Возможно, прислужникам Тьмы было трудно передвигаться по лишенной растительности, уже несколько раз окропленной святою водою земле, а возможно, они просто такими маневрами мешали часовым на башнях прицелиться.
Солдат не знал, способен ли обычный арбалетный болт причинить чёрту вред, но поскольку нечестивцы явно опасались быстро летящих и мерзко жужжащих в воздухе снарядов, то грех было не нажать на спусковой механизм. Вскинув арбалет, часовой прицелился, метясь в вырвавшегося немного вперед и приблизившегося уже на сотню шагов ко рву длинноволосого черта. Стылый ветер слепил слезящиеся глаза, а померзшие руки ходили ходуном, и поэтому, когда указательный палец солдата наконец-то сумел надавить на спусковой рычаг, оружие сильно тряхнуло… и оно чуть не вырвалось из дрожащих рук. С третьей попытки болт полетел совсем не туда, куда стрелок задумывал, но, по счастливой случайности, все-таки настиг жертву. Длинноволосый черт даже не испугался, даже не дернулся в сторону, как будто почуял, что смертоносный снаряд пронесется мимо него. А вот второй, немного поотставший и чуток прихрамывающий на бегу нечестивец оказался не настолько удачлив и прозорлив. По всей видимости, не заметив несущегося в его сторону болта, он в ненужный момент принял влево и тут же упал, став случайной жертвой сложившихся не в его пользу обстоятельств. Правда, уже в следующий миг подраненный черт резво вскочил и, прижимая косматой лапищей покалеченную левую ногу, продолжил бег к крепостному рву. Теперь враг рода человеческого прихрамывал на обе ноги, отчего его перемещение больше походило на подскакивание необузданной кобылы, пытающейся сбросить со спины седока, а заодно, одновременно хвостом и гривой, отбиться от назойливых слепней.
Длинноволосый черт не остался безучастным к судьбе дружка по адским котелкам да сковородкам. Бежать отстающему он не помог, но зато резко остановился и пригрозил стрелку высоко поднятым над рогатой головой кулаком. Ветер гудел в ушах поспешно перезаряжавшего арбалет солдата, и он не услышал, что именно выкрикнул нечестивец, но ему послышалось, что это была довольно банальная, но от этого не менее страшная угроза: «С зада шкуру спущу!»
Руки часового, как назло, задрожали пуще прежнего, и зловредный болт, выскользнув из ложбинки, упал в темноту под ногами. На пару секунд часовой впал в замешательство, не зная, что ему делать: искать пропажу вслепую, шаря рукой по холодным камням, достать новый болт или, позабыв о стрельбе, затрубить в рог? Подать сигнал тревоги казалось солдату самым лучшим и простым решением, ведь бороться в одиночку с чертями ему не хотелось. Однако устав караульной службы фестшутца строго-настрого запрещал поднимать гарнизон по тревоге при появлении группы нарушителей численностью менее троих. Часовые были обязаны расправляться с мелкими группками нарушителей сами, конечно, если те не вооружены луками, арбалетами, пращами или иными видами оружия дальнего боя. Замеченным с башни злоумышленникам все равно некуда было деться, поскольку, переплыв ров (до которого еще следовало добраться), им пришлось бы карабкаться по высокой, отвесной, хорошо просматриваемой и простреливаемой с башен стене. Только слепой иль криворукий страж стены (каких в фестшутце не держали) не смог бы продырявить парочку сумасбродов, собравшихся тайно, под покровом ночи пробраться в город. Устав однозначно предписывал часовому расправиться с подобной парочкой самому, а о чертях и прочих нечестивцах в святом для солдата писании даже не упоминалось, так что стрелок решил продолжить стрельбу и потянулся за новым болтом.
Вот только когда оружие снова было готово к бою, стрелять-то оказалось не в кого. Грозивший ему кулаком черт бесследно исчез в темноте, а допрыгавший до рва подранок спрыгнул в воду. Сколько часовой ни следил за гладкой поверхностью водоема, но так и не приметил, чтобы над ней хотя бы на долю секунды показалась рогатая голова. Страж так и не понял, куда же запропастились богомерзкие нечестивцы. Ему, конечно же, было страшно, но в то же время напуганную душу грела мысль, что поскольку черти летать, по всей видимости, не умели, то он находится в безопасности. Незаметно по стене им не подняться, а изо рва внутрь крепости никак не попасть. Хоть именно под проклятой башней находился сток городских коллекторов, но через перекрывавшую подводное отверстие стальную решетку не смог бы проплыть не только человек, но и средних размеров рыба. Прутья преграды были крепки да и располагались один от другого на расстоянии в мизинец младенца.
Постепенно страх прошел, а вслед за ним отпустила и дрожь в членах. В течение нескольких минут ничего не происходило, и перепуганный, но все же храбро встретивший врага солдат позволил себе забыть о происшествии. Его жизнь была уже вне опасности, получившие достойный отпор черти наверняка поспешили трусливо сбежать в преисподнюю. К тому же все равно ни дежурному офицеру, ни сослуживцам о случившемся не рассказать. Башня пользовалась дурной славой, и ему, скорее всего, поверили бы, не сочли бы брехуном, но что проку в пустой болтовне? Уж если мудрым священникам не удавалось воспрепятствовать появлению нечестивцев, то что могли поделать со служителями сатаны они, простые солдаты, не знавшие ни чудотворных молитв, ни священных таинств, а умеющие только колоть, рубить да стрелять?
Какое-то время еще понаблюдав за стеной и за рвом, часовой окончательно успокоился и наконец-то осуществил то, о чем так долго мечтал и в чем так сильно нуждалось его озябшее тело. Он перешел на другую сторону смотровой площадки и, опершись спиной о не столь, как все остальные, холодный зубец, попытался хоть немного согреться, а может, даже подремать. Однако мечтам не суждено было сбыться. Едва слезящиеся глаза закрылись, как солдату вновь стало не по себе и страхи мгновенно вернулись. Нет, он ничего не услышал… никаких посторонних звуков, кроме мерного завывания ветра, но все же часовой почувствовал, можно сказать, ощутил нутром чужое присутствие рядом.
Не успел служивый и веки поднять, как на его защищенную шлемом голову обрушился сильный удар, как будто на него сверху свалился огромный валун. Бедолагу буквально впечатало в каменный пол, а в мгновенно охваченной нестерпимой болью голове возникло ощущение, что кто-то сорвал верхнюю часть черепа и теперь усердно перемешивает его мозги ложкой. Впрочем, мучиться караульному пришлось недолго, уже в следующий миг наступило желанное забытье, на время избавившее его от страданий.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий