2084: Конец света

Книга первая,

в которой Ати едет в Кодсабад, свой родной город и столицу Абистана, после двух долгих лет отсутствия: один год он провел в санатории в краю Син на горе Уа, а дальше долго и нудно тащился домой в составе разных караванов. В пути он знакомится с Назом, следователем из могущественного министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий, – тот возвращается из экспедиции к недавно обнаруженному археологическому памятнику древних времен, предшествовавших Блефу и Великой войне, раскопки которого вызвали странное волнение в рядах Аппарата и даже, говорят, внутри Справедливого Братства.

 

Ати потерял сон. С каждым разом тревога овладевала им все больше и больше – когда гасли огни, и даже раньше, когда сумерки опускали свою тусклую завесу, а больные, обессиленные долгим днем скитаний из палаты в коридор, а оттуда на террасу, начинали возвращаться к своим кроватям, еле волоча ноги и обмениваясь скромными пожеланиями благополучно провести ночь. Ведь до завтра кто-нибудь мог и не дожить. Йолах велик и справедлив, по своей воле он и дает, и забирает.
Затем наступала ночь. Она так быстро обрушивалась на гору, что заставала ее врасплох. Не менее внезапно наступал обжигающий холод, обращая дыхание в пар. Снаружи без передышки бушевал ветер, способный на все, что угодно.
Привычные звуки санаторного быта немного успокаивали Ати, даже если напоминали о людском страдании и его оглушительных сигналах или же о постыдных проявлениях человеческой механики. Однако они не могли заглушить призрачное урчание горы: из глубины земли исходило далекое эхо, которое Ати скорее воображал, нежели слышал, и оно полнилось сквернами и опасностями. Сама гора Уа на окраинах империи воспринималась мрачной и гнетущей не столько по причине необъятных размеров и жуткого вида, сколько из-за тех слухов, которые расползались по долинам и проникали в санаторий по пятам паломников, два раза в год пересекавших местность под названием Син. Они всегда сворачивали с дороги и проходили через госпиталь, чтобы согреться и захватить скудное пропитание в дальнейший путь. Они являлись издалека, со всех уголков страны, пешком, в лохмотьях, страдая лихорадкой и преодолев многие опасности. В их таинственных рассказах находилось место и чудесам, и мерзостям, и преступлениям. Говорили они приглушенными голосами, замолкая от любого шума и поглядывая искоса через плечо, что делало их повествования еще более волнующими. Как и все остальные, паломники и больные всегда держались настороже, опасаясь, что их застукают надзиратели, а то и сами грозные V, и объявят макуфами, проповедниками Великого неверия, этой тысячу раз опозоренной секты. Ати любил пообщаться с пришедшими издалека странниками, искал встречи с ними, ведь они приносили из своих беспрестанных скитаний столько разных историй и открытий! Эта страна была такой необъятной и такой неведомой, что ему хотелось с головой погрузиться в ее тайны.
Однако передвигаться по стране дозволялось лишь паломникам. Да и то не тогда, когда им захочется, а строго по календарю, по размеченным знаками дорогам, сворачивать с которых не разрешалось. Пути проходили по засушливым плоскогорьям, бескрайним степям, по дну каньонов – по тем местам, где, как говорится, нет ни единой живой души, а в некоторых заброшенных уголках были оборудованы стоянки для отдыха. Там паломников пересчитывали и разделяли на группы, подобно воинам во время похода, которые ютятся под открытым небом вокруг тысячи костров, дожидаясь приказа собираться и пускаться в путь. Остановки для отдыха порой длились так долго, что кающиеся грешники успевали пустить корни в бескрайних бараках и вели себя как беглецы, о которых просто забыли, уже почти не понимая, на что еще недавно уповали. Из затянувшегося привала они извлекали один урок: главным является не цель, а остановка. Пристанище, даже будучи ненадежным, обеспечивает отдых и безопасность, подтверждая таким образом практический ум Аппарата и любовь Посланца к своему народу. Вялые солдаты и измученные, но резвые, как мангусты, комиссары веры выстраивались вдоль дорог в самых уязвимых местах, чтобы следить за движением паломников и не допустить нарушений. Неизвестно, случались ли побеги и приходилось ли ловить дезертиров, – люди шли по дороге так, как им велели. Лишь когда усталость брала верх, у некоторых заплетались ноги, и ряды паломников редели. Но в остальном все было досконально упорядочено и искусно отлажено: без специального распоряжения Аппарата ничего произойти не могло.
Причины этих ограничений стерлись из памяти. Так было испокон веков. По правде говоря, подобный вопрос никому даже не приходил в голову – порядок существовал так давно, что не было никаких причин для беспокойства. Даже болезни и смерть, которые в пути случались чаще, чем определено природой, не могли ослабить моральный дух людей. Йолах велик, и Аби его верный Посланец.
Паломничество было единственной причиной, которая позволяла передвигаться по стране, за исключением перемещений по деловым и торговым вопросам, однако в этих случаях эмиссары имели с собой специальный пропуск, компостируемый на каждом этапе командировки. Повторяющиеся до бесконечности проверки требовали огромного множества контролеров и компостеров, которые вряд ли уже имели какой-то смысл, оставаясь пережитком далекой забытой эпохи. В стране то и дело спонтанным и таинственным образом вспыхивали разнообразные войны, да это и понятно, ведь враг был везде, он мог появиться как с востока или запада, так и с севера или юга. Никто не знал и не представлял, на кого похож противник и чего добивается. Его просто называли Врагом с большой буквы, произнося слово с нажимом, и этого было достаточно. Помнится, когда-то приняли решение, что было бы дурно называть Врага как-то иначе, и это утверждение показалось вполне обоснованным и очевидным, ведь, если трезво подумать, нет никакого смысла давать другое имя предмету или человеку, которого никто никогда не видел. Со временем Враг приобрел невероятные и ужасающие размеры. Но однажды, без какого-либо указания сверху, наименование вышло из употребления. Иметь врагов – все равно что признать собственную слабость. Победа должна быть полной, или это не победа. Тогда заговорили о Великом неверии и макуфах; этим новым словом назвали невидимых и вездесущих вероотступников. Внутренний враг заменил собой врага внешнего. Или наоборот. Затем пришло время вампиров и демонов. Во время торжественных церемоний стали упоминать имя Шитан, олицетворявшее собою все зло. Еще говорили так: «Шитан и его клика». Некоторые воспринимали фразу другим способом сказать: «Вероотступник и его приспешники». Это выражение было хорошо понятно людям. Мало того: тот, кто произносит имя Лукавого, должен был плюнуть на землю и три раза повторить вошедшее в обиход выражение: «Да изгони его и прокляни его Йолах!» Позднее, презрев опасения, Дьявола (он же Лукавый, Шитан, Вероотступник) назвали его настоящим именем – Балис. Соответственно, его последователи-вероотступники стали называться балиситами. Тогда все сразу прояснилось; правда, люди еще долго задавались вопросом, почему едва ли не целую вечность употреблялось так много фальшивых имен.

 

Война была долгой и более чем ужасной. То здесь, то там, а по правде говоря, везде – вдобавок к войне случались и другие несчастья, землетрясения и прочие катастрофы – видны ее благоговейно сохраненные следы, которые превратили в художественные объекты, доведенные до грандиозных размеров и торжественно явленные вниманию публики: развороченные остатки зданий; изрешеченные пулями стены; целые кварталы, разрушенные до основания; каркасы зданий с обвалившимися перекрытиями; гигантские воронки от взрывов, превратившиеся в зловонные выгребные ямы и гниющие болота; фантастические нагромождения искореженного, разорванного и расплавленного металла, на которых виднеются какие-то надписи; а в некоторых районах – обширные запретные зоны в несколько сот квадратных килосикков или илабиров, огражденных в местах проходов уже частично поваленными грубыми заборами; пустынные территории, продуваемые ледяными или палящими ветрами, где, как кажется, произошли события, выходящие за рамки воображения, – то ли осколки солнца упали на планету, то ли черная магия вызвала адские огни; а что же это еще могло быть, если и земля, и скалы, и создания рук человеческих сплошь превратились в стекло, и от переливающейся всеми цветами радуги магмы исходит назойливый хруст, от которого волоски на теле встают дыбом, гудит в ушах и бешено стучит сердце. Этот феномен привлекает любопытных, они толпятся вокруг гигантских зеркал и развлекаются, глядя на свои встающие торчком, как на параде, волосы, на краснеющую и вспухающую прямо на глазах кожу и кровавые капли, текущие из носа. Живые существа, населяющие те места, причем как люди, так и животные, болеют невиданными болезнями, а их потомство появляется на свет со всевозможными уродствами, но поскольку никакого объяснения хворям не нашли, то они никого и не напугали, и все продолжали благодарить Йолаха за его благодеяния и хвалить Аби за преисполненное любви посредничество.
Установленные в подходящих местах информационные плакаты объясняли, что после войны, которой дали название Блеф, или Великая священная война, разрушения были поистине беспредельны, а количество убитых, этих новых мучеников, достигло сотен миллионов. В течение многих лет, даже целых десятилетий, всю войну и еще долго после ее окончания, на работу нанимали крепких мужчин, чтобы собирать трупы, перевозить их, складывать в штабеля, кремировать, посыпать негашеной известью, зарывать в бесконечных траншеях, сваливать в штольни заброшенных шахт и в глубокие пещеры, входы в которые затем подрывали динамитом. Указом Аби этим далеким от похоронных обычаев верующих людей действиям на определенный необходимый срок был придан легитимный статус. Долгое время профессии собирателей и сжигателей трупов были популярны. Любой мужчина, не обделенный мускулами и крепким сложением, мог заняться такой работой на постоянной основе или даже временно, посезонно, однако в конце концов при деле оставались лишь настоящие здоровяки. Они разъезжали по разным регионам вместе со своими подмастерьями и рабочим инструментом – тележкой с ручками, тросами, лебедкой, фонарем, а некоторые, самые оснащенные, еще и с тягловым животным, – получали лицензию согласно своим возможностям и приступали к труду. В памяти старших поколений еще сохранился образ этих суровых миролюбивых колоссов, бредущих вдалеке по тропинкам и ущельям, в своих кожаных фартуках, полы которых бились об их массивные бедра. Они тянули за собою тяжело груженые телеги, а за ними следовали подмастерья, а иногда и семьи могильщиков. За утилизаторами, а иногда и перед ними, всюду тянулся аромат их ремесла, въедаясь во все вокруг. Это был вызывающий рвоту затхлый запах гниющей плоти, выгоревшего жира, забродившей негашеной извести, грязной земли и смертных испарений. Со временем эти здоровяки исчезли, страну очистили, и остались только редкие молчаливые и неспешные старики, которые нанимались за гроши на работу при больницах, богадельнях и кладбищах. Печальный конец для героических собирателей смерти.
Ну а Враг – тот попросту исчез. Не нашлось никаких признаков передвижений Врага по стране или его жалкого присутствия на земле. Победа над ним, согласно официальной доктрине, была «полной, окончательной и бесповоротной». Йолах покончил с Врагом и обеспечил своему народу, верящему в него с новой силой, обещанное еще в самом начале превосходство. Была названа одна дата, появившаяся непонятно при каких обстоятельствах и когда, но она прочно укоренилась в мозгах и стоит на всех памятных обелисках возле развалин: 2084. Имела ли она какое-то отношение к войне? Может быть. Не уточнялось, соответствовал ли год началу конфликта или его концу, или же какому-то отдельному эпизоду. Люди изобретали сначала одно, потом другое толкование, более изощренное, связанное со священными событиями из жизни страны. Нумерология превратилась в национальный спорт: народ прибавлял, вычитал, умножал, в общем, делал все, что только было возможно сделать с цифрами 2, 0, 8 и 4. Одно время придерживались мысли, что 2084 – просто-напросто дата рождения Аби или же дата его озарения божественным огнем, спустившимся на Посланца в день его пятидесятилетия. Но главное, уже никто не сомневался, что Господь отвел ему новую и исключительную роль в истории человечества. И вот именно в то время страна, которую называли не иначе как «страна верующих», получила очень даже красивое имя Абистан, которое использовали члены правительства, Почтенные, Секретари Справедливого Братства и служащие Аппарата. Простой же люд по-прежнему придерживался старого названия «страна верующих», а в повседневных разговорах, позабыв о рисках и опасностях, совсем уже сокращал, говоря «родина», «дом», «у нас». Таков беззаботный и совершенно не изобретательный угол зрения представителей народа, которые не видят дальше двери своего дома. Впрочем, такое поведение можно было бы счесть и своего рода учтивостью с их стороны: все, что находится снаружи их дома, имеет своих хозяев, поэтому смотреть туда – значит посягать на чью-то личную жизнь, нарушать соглашение. В названии «абистанец», а во множественном числе – «абистанцы», слышалась некая подавляющая официальность, навевающая тоску и призыв к порядку, а тут и до вызова в суд недалеко, поэтому сами люди между собой называли себя просто «люди», будучи убежденными, что и так сумеют узнать друг друга.
В другой же момент загадочная дата привязывалась ко времени образования Аппарата, а еще до того – к созданию Справедливого Братства, собрания высших должностных лиц, избранных из наиболее преданных верующих лично самим Аби, после того как Господь Бог призвал его для исполнения колоссальной задачи по управлению народом верующих и направлению этого народа в мир иной, где каждый будет допрошен Ангелом справедливости насчет мирских поступков. Народу было сказано, что в свете того мира тень не прячет, а наоборот, обличает. Именно в те дни, когда одно за другим произошли эти потрясения, Богу было дано новое имя: Йолах. Времена изменились, как и было сказано в первичном Завете, – на очищенной и предназначенной для истины земле под взором Бога и Аби на свет явился новый мир, а значит, следовало все переименовать, все переписать так, чтобы новая жизнь никоим образом не пятналась прошедшей и отныне недействительной Историей, уничтоженной, будто ее никогда и не было. Справедливое Братство наделило Аби неприметным, но в то же время крайне недвусмысленным именем Посланец и сочинило в его честь скромное и трогательное приветствие, которое звучит так: «Аби Посланец, будь он благословен», после чего следует поцеловать друг другу тыльную часть левой ладони.
Все эти рассказы распространялись до тех пор, пока все не утихло и вернулось к порядку. История была переписана и подтверждена Аби собственноручно. Все, что могло бы еще зацепиться в глубинах вымаранной памяти о старых временах, – какие-то отдельные фрагменты или не успевшие улетучиться обрывки, – стало пищей туманных домыслов слабоумных стариков. Но для поколений Новой Эры даты, календарь, История имели не большее значение, чем следы ветра на небе. Настоящее стало вечным, сегодняшний день непреходящ, а время в его совокупности полностью находится в руках Йолаха, он разбирается в любых вещах, решает, что они значат, и сообщает об этом тем, кому сам посчитает нужным.
Как бы то ни было, год 2084 стал основополагающей датой для страны, хотя никто не знал, какому событию эта дата соответствует.

 

Процедура паломничества, простая и сложная одновременно, но никак не бессмысленная, была организована следующим образом. Кандидаты записывались в очередь на посещение какого-либо святого места, назначенного за них Аппаратом, и ожидали вызова для присоединения к готовому отправиться в путь каравану. Ожидание разрешения длилось один год или всю жизнь, оно было бессрочным, поэтому в случае смерти подателя свидетельство об ожидании разрешения наследовал его сын, но только старший из сыновей и ни в коем случае не дочь: святость не делится и не меняет пол. Ради такого случая устраивался грандиозный праздник. Когда подвижничество переходило к сыну, честь семьи крепла. По всей стране насчитывались миллионы и миллионы ожидающих разрешения, самого разного возраста и положения, и все они отсчитывали дни, отделявшие их от великого дня, когда им позволят отправиться в путь, – Благословенного Дня, или Благодня. В некоторых регионах страны установился обычай раз в году собираться огромными толпами и с шумным весельем и танцами вволю бичевать себя хлыстами с гвоздями на концах в доказательство того, что страдание совершенно не умаляет счастья ожидания Благодня. В других регионах были популярны собрания, где люди садились тесным кругом, поджав ноги, и слушали старых опытных кандидатов, дошедших до полного истощения, но не потерявших надежду; те рассказывали о своем долгом и блаженном мучении, которое так и называется: Ожидание. Каждая фраза сопровождалась одобрением надзирателя, который, используя мощный громкоговоритель, повторял: «Йолах справедлив», «Йолах терпелив», «Йолах велик», «Аби защищает тебя», «Аби с тобой» и т. д., после чего ему вторили десятки тысяч объятых эмоциями глоток. Затем сообща, бок о бок, все молились; громко, что есть силы, читали псалмы и распевали оды, написанные рукою самого Аби; потом начинали все сначала, и так до полного изнеможения. Кульминационным моментом становилось перерезание горла баранам и откормленным быкам, причем целыми стадами. Для этого требовались наиболее искусные раздельщики туш, так как речь шла о жертвоприношении, а тут ведь дело сложное: перерезать горло – значит не убить, а преподнести. Затем все это мясо нужно было зажарить. Пламя костров виднелось издалека, а воздух, напоенный жиром и приятным ароматом испеченной на огне баранины и говядины, приятно возбуждал всех, кто находился в радиусе десяти шабиров и был наделен носом, рылом, мордой или клювом. Пир напоминал оргию, бесконечную и грубую. Привлеченные запахом дыма, стремительно сбегались нищие, которые не могли устоять перед таким изобилием истекающей вкусными соками плоти. Состояние крайнего восторга, в которое они приходили, становилось причиной далекого от религии поведения. Впрочем, их ненасытность была как раз к месту, иначе что делать с таким количеством освященного мяса? Выбрасывать его считалось кощунством.
Страсть к паломничеству бесконечно подпитывалась специальными кампаниями, включающими в себя призывы, проповеди, ярмарки, конкурсы и разнообразные мероприятия, разработанные очень могущественным министерством Пожертвований и Паломничества. Монополией на Шумиху, или муссим, владела очень древняя и очень добродетельная семья, члены которой слыли любимцами самого Аби. И проводили они Шумиху с приличествующей религии точностью под коммерческим девизом, известным даже детям: «Лучше больше, да лучше». Представители многих других профессий тяготели к делу Пожертвований и Паломничества, и многие знатные семьи прилагали все силы, чтобы принести как можно больше пользы. В Абистане не существовало никакой другой экономики, кроме религиозной.
Вышеупомянутые кампании продолжались в течение всего года, но пик их деятельности приходился на лето, на время Сиама – священной недели Абсолютного Воздержания, совпадающей с возвращением паломников из далекого чудесного путешествия в один из тысячи и одного открытых по всей стране для поклонения объектов: священных земель, мавзолеев, мемориалов славы и мученичества в святых местах, где народ верующих одержал несравненные победы над Врагом. Так уж сложилось благодаря неким непременным случайностям, что объекты эти всегда располагались на другом краю света, вдали от дорог и населенных пунктов, и посему паломничество превращалось в длительную и почти непосильную экспедицию, которая длилась годами. Люди пересекали всю страну от края до края, исключительно пешком, продвигаясь, как того требовала традиция, самыми трудными и заброшенными путями, и потому возвращение стариков и больных становилось крайне маловероятным. Но в том-то и состояла истинная мечта претендентов на паломничество, чтобы умереть на дороге святости; они будто понимали, что достичь совершенства при жизни не так уж и хорошо, поскольку оно накладывает на избранника такое бремя ответственности и обязанностей, что он неизбежно не оправдает чести, в один момент растеряв все преимущества, накопленные за годы, принесенные в жертву ожиданию. И потом, как иначе наслаждаться совершенством в этом столь несовершенном мире, кроме как повторить подвиг великих?
Никто, ни один заслуживающий уважения верующий не допускал мысли, что рискованные паломничества суть есть эффективный способ очистить страну от избыточной массы людей, предложив им прекрасную смерть на пути к совершенству. Точно так же никто даже не подумал, что и Великая война преследовала ту же цель: превратить бесполезных и ничтожных верующих в прославленных и полезных мучеников.
Само собой разумеется, что главной из всех святынь считался кое-как сложенный из камней маленький домик, в котором родился Аби. Эта никчемная лачуга была самым жалким творением рук человека, но чудеса, которые в ней происходили, выходили далеко за рамки удивительного. Не нашелся бы ни один абистанец, который не хранил бы у себя дома изображение святого жилища. Оно могло быть сделано из папье-маше, дерева, нефрита или золота, но всегда свидетельствовало о равной любви к Аби. Никто не предупреждал, а люди просто не замечали, что каждые одиннадцать лет вышеупомянутый домик меняет свое местоположение в соответствии с секретным распоряжением Справедливого Братства, которое организовывало ротацию чудесного сооружения для поддержания равенства между шестьюдесятью провинциями Абистана. Особо об этом не распространялись, но тут действовала одна из наиболее тайных программ Аппарата, согласно которой задолго планировалось очередное место размещения, а тамошние местные жители готовились к исполнению роли будущих исторических свидетелей, которые расскажут паломникам, что для них значит жить по соседству с уникальной в мировом масштабе хижиной. Кающиеся грешники их щедро благодарили в ответ, не скупясь на возгласы одобрения, слезы и мелкие подарки, что выливалось в полное религиозное единение. Без очевидцев история не существует: нужно бросить затравку, чтобы другие могли закончить рассказ.
Система, перегруженная всяческими ограничениями и запретами, пропагандой, наставлениями, культурными предубеждениями, стремительно возникающими обрядами, личной инициативой, которую следовало проявлять и которая учитывалась при распределении привилегий, – все это в совокупности выработало у абистанцев особый дух, и благодаря ему они непрерывно суетливо занимались неким делом, не зная о нем ровным счетом ничего.
Возможность встречать сияющих свежеобретенной святостью паломников по возвращении из долгого отсутствия, приветствовать их, потчевать разными лакомствами, принимать от них мелкие подарки – безделушку, прядь волос, какие-нибудь мощи – превратилась в шанс, который население и кандидаты на Благодень не упустили бы ни за что на свете. На рынке реликвий эти сокровища были бесценны. Но это еще не все: от милых сердцу паломников узнавали о разных чудесах, ведь путники своими глазами видели мир и его наисвятейшие места.
В прихотливом сплетении предрассудков и таинств Ожидание стало испытанием, которое кандидаты переживали со все возрастающим счастьем. Перво-наперво их учили тому, что терпение – синоним веры; это слово означает путь и цель, так же как и подчинение и покорность характеризуют истинно верующего. Поэтому в течение времени Ожидания, в каждое мгновение дня и ночи, под взглядами людей и Бога, следовало оставаться достойным среди достойных. Не было ни единого Ожидающего, которого с позором вычеркнули из блаженного списка кандидатов в паломничество по святым местам. Аппарат любил распространять подобные абсурдные байки, но они никого не обманывали: каждый знал, что народ верующих не станет укрывать лицемеров, ведь все понимали, что бдительность Аппарата неусыпна и любые инакомыслящие подлежат уничтожению еще до того, как их отравит намерение одурачить кого бы то ни было. Деза, провокация, агитпроп – все это несет с собой беду; народу нужны ясность и ободрение, а не ложные слухи или завуалированные угрозы. Аппарат в своем искусстве манипуляций заходил слишком далеко вплоть до того, что придумывал ложных врагов, которых затем до изнеможения разыскивал, чтобы в конце концов уничтожить своих же друзей.

 

Ати проникся настоящей любовью к паломникам, искателям приключений в дальних странствиях; он слушал их якобы с безразличным видом, чтобы не вспугнуть и не встревожить их чувствительные внутренние антенны, которые были всегда настороже, но, поддавшись порыву, не выдерживал и принимался, точно ребенок, жадно и настойчиво засыпать их вопросами «почему» и «как». Впрочем, его голод так и оставался неутоленным, в связи с чем чувство тревоги и возмущения только возрастало. Где-то возвышалась некая стена, которая мешала ему видеть дальше россказней несчастных поднадзорных странников, вынужденных распространять химеры по всей стране. Как ни ранила эта мысль, Ати не сомневался, что этот исступленный бред вложен в уста паломников теми, кто издалека, из глубины Аппарата контролирует их убогие мозги. Надежда и вера в чудеса – лучшее средство, чтобы посадить народ на цепь, ведь тот, кто верит, – тот боится, а кто боится – верит еще более слепо. Позже, во время мучительных размышлений, ему в голову пришла мысль: надо разорвать эту цепь, которая скрепляет веру с безумием, а истину со страхом, чтобы спастись от полного подавления.
Во мраке и суете огромных, переполненных больными палат им овладела странная и настойчивая тревога, от которой он затрепетал, как трепещут ночью лошади в стойле, чувствуя рыскающего вблизи хищника. Госпиталь показался ему прибежищем смерти. Ати запаниковал, и это чувство не оставляло его до самого рассвета, когда дневной свет рассеял копошащиеся ночные тени, а утренняя смена, переругиваясь и грохоча кастрюлями, приступила к работе. Гора всегда внушала ему страх: Ати был городским человеком, рожденным в пекле тесноты, а здесь он потел и задыхался в своей убогой кровати, не в силах вынести мощь и гигантские размеры Уа, а ее серные испарения душили его.
Однако именно гора его и вылечила. В санаторий Ати прибыл в жалком состоянии с тяжелой формой туберкулеза; он сплевывал кровь большими сгустками, совершенно обезумев от кашля и жара. А уже через год почти поправился. Лавина ледяного воздуха безжалостным огнем сжигала маленьких червей, которые пожирали его легкие, – так возвышенно описывали процесс больные, полагая, что вирус на самом деле исходит от Балиса Вероотступника, а выздоровление определяет божественная воля. Санитары, неотесанные жители гор, и не думали иначе; в строго определенное время они раздавали грубо скругленные пилюли и вызывающие рвоту отвары, не забывая обновлять талисманы, когда прибывали новички, появление которых сопровождалось невероятными слухами. Что же касается доктора, который со скоростью ветра пролетал раз в месяц, не проронив в сторону пациентов ни единого слова, разве что щелкнув пальцами, то никто не осмеливался даже задеть его взглядом. Он был не из народа – состоял в Аппарате. Когда появлялся врач, больные бормотали извинения и старались спрятаться в первую попавшуюся щель. Управляющий приютом очищал перед ним путь, размахивая в воздухе тростью. Ати знал об Аппарате только одно: этот орган, во имя Справедливого Братства и Аби, портрет которого украшал каждую стену страны от края до края, имел власть надо всем. Ах да, вышеупомянутый портрет, следует знать, являлся образом всего Абистана. На самом деле он представлял собой игру теней, вроде лица в негативном изображении, с магическим, ярким, как бриллиант, глазом в центре, наделенным такой волей, которая могла пробивать броню. Все знали, что Аби человек, причем из самых бедняков, но не такой человек, как прочие. Он был Посланцем Йолаха, прародителем всех верующих, наивысшим властителем мира, а в довершение всего милостью Божией и благодаря любви всего человечества он был бессмертен. И если никто никогда не видел его, это просто потому, что он излучал ослепляющий свет. Нет, на самом деле он был чересчур драгоценен, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение. Вокруг его дворца на территории запретного района, который находился в центре Кодсабада, концентрировались сотни отлично вооруженных людей, расставленных непроницаемым кольцом, так что без разрешения Аппарата и муха не пролетела бы. Этих крепышей отбирали с момента рождения, их воспитывали под тщательным надзором Аппарата, они подчинялись исключительно ему, ничто не могло их отвлечь, ввести в соблазн, заставить отвернуться; они не знали сострадания, их жестокость была неумолима. Неизвестно, оставалось ли в них что-нибудь человеческое или мозг им удаляли еще при рождении, что могло бы объяснить их упрямство и одержимый взгляд. Простые люди, которые не упускали возможности дать меткое определение любому непонятному явлению, называли их Шутами Аби. Их считали выходцами из отдаленной южной провинции, из некоего оторванного от остального мира племени, которое якобы было связано с Аби каким-то невероятным обязательством. Племени люди тоже дали говорящее о многом имя: легаби, то есть легион Аби.
При столь грандиозных мерах безопасности и мысли не возникало, что вышеупомянутые несокрушимые роботы охраняют пустое гнездо, то есть ничто – всего лишь идею, некую аксиому. Тайна превращалась в игру: каждый в силу своей неосведомленности добавлял частицу собственных домыслов, но при этом все знали, что Аби вездесущ, одновременно находится и здесь и там, и в одной столице провинции и в другой, в таком же плотно охраняемом дворце, откуда излучает народу свет и жизнь. В этом сила вездесущности: центр находится в каждой точке, так что ежедневно разгоряченные толпы процессиями кружили вокруг шестидесяти дворцов, чтобы преподнести Посланцу свое наивысшее благоговение и обильные дары, не прося взамен ничего, кроме райской жизни после смерти.
Идея представить Аби в таком виде, с одним-единственным глазом, спровоцировала многочисленные споры и самые разнообразные гипотезы: для одних Посланец уже появился на свет одноглазым, для других стал таковым вследствие пережитых в детстве страданий; еще говорили, что у него изначально всего один глаз посреди лба, что свидетельствует о пророческом предназначении, но с той же уверенностью утверждалось, что образ служит лишь символом, сочетающим в себе дух, любовь и тайну. Распространяемый в таком масштабе, сотнями миллионов экземпляров в год, портрет мог бы вызвать сумасшествие от пресыщения, если бы искусство не придало ему сверхмощную притягательную силу, которая излучала всепроникающие дивные вибрации, подобно тому как завораживающее пение китов в брачный период заполняет океан. Портрет покорял с первого взгляда, а очень скоро внушал и счастье; любой абистанец ощущал себя чрезвычайно защищенным, любимым, обласканным, но и подавленным тем величием, которое подразумевало колоссальное насилие. Перед гигантскими, великолепно освещенными портретами, которые украшали крупные фасады административных зданий, скапливались группы людей. Ни один художник в мире не смог бы изобразить такое чудо, его воплотил в жизнь сам Аби, вдохновленный Йолахом; такова была истина, которой он вкусил очень рано.
Однажды в углу одного из портретов Аби появилась надпись – неразборчивая фраза, начерканная на неведомом языке, древним шрифтом, существовавшим до первой Великой священной войны. Люди были не только заинтригованы, они ждали какого-то выдающегося события. Потом пошел слух, что фраза переведена шифровальным отделом Аппарата, и таинственная надпись гласит на абиязе следующее: «Бигай блюдет вас!» Смысл был непонятен, но имя оказалось настолько благозвучным, что народ сразу же стал употреблять его, и вскоре самого Аби начали ласково называть Бигаем. Повсюду только и слышалось: Бигай то, Бигай се, Бигай горячо любимый, Бигай справедливый, Бигай ясновидящий, и так до тех пор, пока Справедливое Братство не издало указ, согласно которому использование дикого прозвища каралось немедленной смертью. Вскоре после этого в официальном сообщении ФН, то есть «Фронтовых новостей», за номером 66710 было победоносно объявлено, что гнусный пакостник, написавший злосчастную фразу, схвачен и казнен на месте, как и вся его семья и друзья, а их имена стерты изо всех реестров, начиная с первого поколения. В стране воцарились тишина и покой, но многие задавались вопросом: а почему это в указе запрещенное слово было написано вот так: «Биг Ай»? Кто допустил такую ошибку? Переписчик из ФН? Управляющий новостями Почтенный Сюк? Не мог же это быть Дюк, Верховный Командор, шеф Справедливого Братства. Ну и совсем маловероятно, чтобы вина лежала на Аби – он же сам изобрел абияз и точно сумел бы избежать каких бы то ни было ошибок.

 

Итак, Ати уже был не таким бледным и чувствовал себя лучше. Выходившая с кашлем мокрота еще оставалась густой; дышал он тяжело; по-прежнему, и даже больше, стонал, много кашлял, но кровь уже не сплевывал. А в остальном – гора сделала все, что могла; жизнь была тяжелая, к старым лишениям добавлялись новые, что и составляло повседневность, если можно так выразиться. Разрушение жизни начиналось в самом ее начале, и это естественно. Так высоко в горах и так далеко от города упадок происходил быстро. Санаторий служил гарантированной конечной остановкой для многих – стариков, детей, неизлечимо больных. Таковы бедные люди: смирившись со своей долей, они начинают заботиться о себе, лишь когда жизнь в конце концов оставляет их на произвол судьбы. Их манера кутаться в бурни – широкие шерстяные накидки, ставшие непромокаемыми благодаря слою грязи и тысячам заплаток, – выглядела несколько траурно и весьма величественно, будто они обрядились в королевский саван, готовясь вот-вот последовать за смертью. Пациенты не оставляли бурни ни днем, ни ночью, словно боялись, что неизбежность застанет их врасплох и придется уйти из жизни обнаженными и пристыженными; по сути, они бесстрашно дожидались конца с непритворной легкостью и даже, можно сказать, угодливостью. А смерть особо не медлила – косила тут, там и там, и еще дальше. От новых жертв у нее только разгорался аппетит, и она глотала двойными порциями. Уход обитателей санатория проходил незаметно – здесь некому было их оплакивать. Недостатка в больных не наблюдалось; прибывало их больше, чем убывало, так что не знали даже, где их размещать. Койка умершего долго не пустовала: больные, ютящиеся на полу широких коридоров, продуваемых сквозняками, жестоко дрались за нее. Даже заключенные заранее договоры не всегда обеспечивали мирное наследование кровати.
Кроме нехватки всего и вся, еще были сложности, связанные с местными условиями. Пропитание, медикаменты, любые материалы, необходимые для существования санатория, доставлялись грузовиками – безобразными громадинами с помятыми боками, не моложе самой горы, которые ничего не боялись, во всяком случае, до первых горных хребтов, где уже не хватало воздуха для их огромных поршней, – а затем на спинах людей и мулов, не менее отважных и выносливых, и к тому же искусных скалолазов, но ужасно медленно: они шли, когда позволяли капризы погоды, состояние горных троп и выступающих скальных карнизов, настроение и распри между местными племенами, которые с легкостью могли блокировать проходы, меняя маршруты.
Здесь, высоко в горах на краю света, каждый шаг означал риск для жизни, а санаторий находился в самом отдаленном уголке смертоносного тупика. И никто со времен давних и темных не удосужился задаться вопросом: зачем надо было забираться так высоко в горы и так глубоко в холод и запустение, чтобы изолировать туберкулезников, которые ничем не заразнее других, ведь жертвы проказы и чумы бродили по всей стране, как и больные так называемой горячкой, хотя, по правде говоря, эти болезни придерживались своего сезона и своего ареала распространения. Никто не помирал, дотронувшись до туберкулезника или встетившись с ним взглядом. Принцип заражения все еще не изучили как следует, но человек-то умирает не от того, что болеют другие, а от того, что заболевает он сам. В конце концов, тут ничего не попишешь: в разные времена появляются свои страхи, и в какой-то момент туберкулезу выпала доля нести знамя самой страшной болезни, наводящей ужас на население. Колесо жизни вращалось, приходили новые грозные беды, опустошая цветущие регионы и заполняя их кладбищами, а затем отступали, а санаторий стоял все там же, удивляя своей окаменелой вечностью; сюда продолжали посылать чахоточных и других легочных больных, вместо того чтобы дать им умереть в родном доме или недалеко от него, среди страдающих прочими болезнями. Там туберкулезники угасали бы естественно, окруженные заботой близких, но вместо этого их выпихивали на вершину мира, где они умирали позорно, изводимые холодом, голодом и плохим обращением.
Бывало, начисто исчезали целые караваны – люди, животные, товары. Иногда солдаты, мобилизованные для их защиты, сбегали, а иногда и нет; после нескольких дней поисков охранников находили на дне какого-нибудь ущелья – с перерезанным горлом, искалеченных, наполовину изъеденных стервятниками. Но от ружей не оставалось и следа. Никто не говорил прямо, но некоторые намекали, что караван пошел по запретному пути и нарушил границу. Так считали старики, и взгляд их при этом был очень выразительным. «А откуда такие сведения?» Тотчас атмосфера накалялась; старики тушевались, словно сболтнули лишнего, а молодые вдруг резко настораживали уши. Мысли у них в голове бились так громко, что их можно было услышать издалека: «Запретный путь!.. Граница!.. Что за граница, какой еще запретный путь? Разве наш мир не вмещает в себя все сущее? Разве мы не можем везде чувствовать себя как дома благодаря милости Йола-ха и Аби? К чему нам пограничные столбы? Кто-нибудь объяснит?»
Новость о пропаже каравана погружала санаторий в оцепенение и подавленность; пациенты прибегали к самобичеванию, согласно обычаям своих регионов: бились головой о стену, раздирали себе грудь, выли смертным воем, – подобное событие было губительной для верующих ересью. Какой же еще мир может существовать за так называемой границей? Найдется ли там хоть лучик света и хоть клочок земли, способный удержать божье творение? В какой здравый ум придет идея покинуть царствие истинной веры ради небытия? Только Вероотступник мог внушить подобную мысль, или же макуфы, пропагандисты Великого неверия, эти-то способны на всё.
Неожиданно такое событие превращалось в дело государственной важности и спешно сводилось на нет. Утерянный груз, будто по мановению волшебной палочки, богато компенсировался лакомствами, дорогостоящими лекарствами и эффективными талисманами, и недавняя история полностью рассеивалась, не оставив даже отголосков эха; более того, очень быстро создавалось стойкое убедительное впечатление, что ничего такого досадного вовсе не случалось. Предпринимались переводы на другую работу, происходили аресты и исчезновения, но никто ничего не замечал, так как всеобщее внимание отвлекали чем-нибудь другим: еще не все горящие угли потухли в царстве, и в различных церемониях недостатка не было. Убитых охранников повышали до ранга мучеников; из сообщений ФН через надиры (электронные стенгазеты, установленные во всех местах страны) и сеть мокб, где молились девять раз в день, люди узнавали, что конвоиры с честью пали смертью храбрых на поле боя во время героической битвы, представленной как «мать всех сражений», равной всем реальным и воображаемым сражениям, которые случались ранее и случатся в грядущие века. Иерархии среди мучеников не было, как не было пока конца Великой войне, который наступит в тот момент, когда Йолах сокрушит Балиса в соответствии с Обещанием.
Какие войны, какие битвы, какие победы, против кого, как, когда, зачем? Таких вопросов не существовало, их не задавали, поэтому и ответов на них ждать не приходилось. «Священная война – это понятно, это суть доктрины и теория всех теорий! Но если одновременно вот так запросто плодить всякие домыслы, не останется ни веры, ни мечты, ни искренней любви, и мир будет обречен» – так думали люди, когда земля уходила у них из-под ног. И правда, за что еще зацепиться, кроме невероятного? Лишь в него и можно верить.
Сомнение вызывает тревогу, а за ней и беда не за горами. В таком состоянии и оказался Ати, потеряв сон и предчувствуя невыразимый ужас.

 

Во время его прибытия в санаторий, в самый разгар прошлой зимы, как раз исчез один караван вместе с охранниками, которых позже обнаружили замерзшими на дне ущелья. В ожидании затишья, когда можно будет отвезти трупы в город, их разместили в морге. Госпиталь скрежетал всеми своими зубами, санитары носились туда-сюда со жбанами и метлами в руках, больные стаей топтались на общем дворе, искоса поглядывая в сторону узкого темного прохода, ведущего по спирали в морг с покойниками, находившийся на пятнадцать сикков ниже, а на самом деле – в окончании местами обвалившегося туннеля, который вился под крепостью и был вырыт в скалистой породе еще в эпоху, когда здесь бушевала первая Великая священная война. Никто не знал, где находится другой конец туннеля, терявшийся где-то у подножия горы. Служил ли он путем для побега или же складом продовольствия, подземной тюрьмой или катакомбами, а может быть, там размещалось тайное убежище для женщин и детей в случае нашествия Врага или капище запрещенного культа, какие время от времени обнаруживались в самых невероятных местах? Эта подземная кишка губительно влияла на людей, она полнилась яростью оставшихся в прошлом миров, столь непонятных и пугающих, что иногда жерло туннеля изрыгало из своих глубин мрачное урчание. Там царил вечный леденящий холод.
Как ни ужасно, но стало известно, что вдобавок к ранам, полученным после головокружительного падения в ущелье, солдаты были самым мерзким образом покалечены. Отрезанные уши, язык, нос; половой орган, воткнутый в рот; раздавленные яички, выколотые глаза. Один старик в конвульсиях произнес было слово «пытка», но он не знал его значения – то ли забыл, то ли не хотел говорить, что лишь добавило страха. Пятясь, он вышел, бормоча при этом что-то вроде: «…Заговор… демократ… против… Храни нас Йолах». В душе Ати это происшествие положило начало скрытому процессу, который мог привести к бунту. Бунту против чего или кого, Ати и представить не мог; в застывшем мире цель не угадать, можно только почувствовать, что начал бунтовать, а против себя ли самого, против империи, против Бога – не разберешь; да и вообще, как шевелиться в неподвижном мире? Самое большое знание склоняется перед пылинкой, которая препятствует мысли. Ате, кто противостоял смерти на этой горе, кто пересек запретную границу, – они обладали знанием.
Но если выйти за пределы, то куда идти?
Да и зачем было убивать тех несчастных бесов в униформе, почему бы не взять их с собой и просто бросить на произвол судьбы на горе? Где ответ? Солдаты, которых перебежчики пощадили и которые смогли вернуться, понесли кару, назначенную трусам, предателям и безбожникам: под одобрительные возгласы толпы их казнили на стадионе в день великой молитвы, предварительно проведя по городу для всеобщего обозрения. Закрытие любого государственного дела всегда сопровождалось зачисткой свидетелей в той или иной форме.

 

Для Ати существующая за пределами времени больница обладала дестабилизирующим действием; каждый день здесь появлялись потрясающие новости, которые в городском шуме прошли бы незаметно, но здесь заполняли собой пространство и захватывали дух, который постоянно находился в тревожном, подавленном и униженном состоянии. Объяснением тому была изолированность санатория. В пустоте жизнь становится причудливой ничто ее не сдерживает; она не знает, на что опереться и в какую сторону двигаться. Кружение на одном месте вокруг себя – зрелище довольно жалкое, а слишком долго существовать наедине с собой губительно для духа и тела. Тогда и болезнь, со своей стороны, разит с большей уверенностью, поскольку смерть не терпит истин, которые намерены превзойти ее, и уничтожает их. Существование границы ошеломляло. Получается, что мир разделен, что он вообще разделим и человечество многообразно? С каких это пор? Наверняка так всегда и было, ведь все сущее существует целую вечность, ибо спонтанного зарождения не бывает. Только если того пожелает Бог, ведь он всемогущ; но разве Бог добивается разделения людей, разве он работает над своими творениями отдельно, по случаю?
Да что же это за граница, черт побери, что там за нею?
Известно, что на небе обитают ангелы, в аду кишат демоны, а на земле живут верующие, но для чего граница в пределах нашего мира? Кого от кого или от чего она отделяет? Сфера не имеет ни начала, ни конца. На что же похож невидимый чужой мир? Если его жители наделены разумом, знают ли они о нашем присутствии на земле и понимают ли немыслимый факт, что мы не подозреваем об их существовании, кроме разве что жутких невероятных слухов, причудливых отголосков стертой в памяти эры? Значит, победа над Врагом в Великой священной войне не была «полной, окончательной и бесповоротной»! Значит, на самом деле нас накрыло прахом поражения, пока мы непрерывно праздновали победу.
Так где же мы в таком случае? Наверняка в самом жалком положении: мы побеждены, лишены всего и отброшены на дурную сторону границы. А ведь и правда наш мир похож на стан проигравших, на лавку старьевщика после погрома, а приукрашивание реальности служит всего лишь румянами для смерти, придающими ей смехотворный вид. А Йолах со своим Посланцем Аби, что они делают с нами на этом убогом дрейфующем плоту? Кто спасет нас, откуда придет помощь?
Все эти вопросы витали в воздухе, наполняли его; Ати не осмеливался их видеть, но он их слышал и мучился ими.
Иногда, несмотря на суровые методы наблюдения и «оздоровления», сомнение проникало в чье-нибудь сознание и оттуда просачивалось к другим. Единожды вспыхнув, воображение изобретает множество тропинок и запрятанных поглубже загадок, но смельчаки неосторожны и очень скоро сами себя выдают. Свойственное им внутреннее напряжение электризует окружающий воздух, и этого достаточно, ведь V обладают сверхчувствительными антеннами. Верить, что будущее принадлежит нам, потому что мы его знаем, – это распространенная ошибка. В идеальном мире нет будущего, а есть только прошлое со своими легендами о волшебном начале; нет никакой эволюции и никакой науки, есть только истина, единственная и непреходящая, данная нам раз и навсегда, а рядом с ней – высшая сила, которая ее охраняет. Знание и сомнение являются результатом развращенности, присущей бренному миру, миру мертвецов и мерзавцев. Никакой контакт между ним и миром верующих невозможен. Таков закон: птичка, вылетевшая из клетки, обязана исчезнуть, если успела хоть раз вспорхнуть крылышками; она не может вернуться обратно, иначе посеет разногласия своим фальшивым пением. Но кое-чему помешать не удастся: если один человек что-то узнал, предположил или просто увидел в мечтах, позже в другом месте другой человек тоже это увидит, почувствует или подумает, и возможно, именно ему удастся вытащить это на свет, чтобы его увидел каждый и восстал против давления смерти.

 

Тревожащие вопросы, злость от необходимости им сопротивляться и невольное разочарование сбивали Ати с толку, и он не сомневался, что причина именно в этом. Во всей стране, во всех ее шестидесяти провинциях, все было по-прежнему, не происходило ничего заметного, жизнь сохраняла прозрачность, порядок оставался несравненным, а религиозное единение в лоне Справедливого Братства под взором Аби и благосклонным наблюдением Аппарата достигло наивысшей точки. На такой вершине совершенства жизнь замирает, ибо нечего исправлять, переделывать или превосходить. Застывает даже время – что ему отсчитывать и зачем пространство в состоянии неподвижности? Аби успешно завершил свой труд, и благодарное человечество могло прекратить свое существование.
«Наша вера – душа мира, а Аби – его бьющееся сердце», «Подчинение – это вера, а вера – это истина», «Аппарат и народ – ЕДИНЫ, как ЕДИНЫ Йодах и Аби», «Йолаху мы принадлежим, Аби мы повинуемся», и так далее, – вот такими были девяносто девять основных постулатов, которые изучали с самого раннего возраста и твердили всю оставшуюся жизнь.

 

Санаторий основали очень давно: на монументальных главных воротах в крепость виднелся каменный картуш с выгравированной на нем меж двух полустертых таинственных знаков датой – если это вообще была дата – «1984»; возможно, год закладки здания. Короткий нижеследующий текст, несомненно, пояснял цифры и предназначение постройки, но был написан на незнакомом языке – то есть, видимо, в словах содержался какой-то смысл, как утверждали некоторые старые безумцы, ныне ушедшие в небытие, однако никто его не понимал или не помнил; так или иначе, мир по-прежнему вращался тем же раз и навсегда заведенным порядком, что и вчера, и точно так же будет вращаться завтра и послезавтра. Иногда в течение недель или даже лет простому люду недоставало самого необходимого, на города и жизни абистанцев обрушивалось зло, но и такие испытания считались нормальными и справедливыми, так как нужно беспрерывно укреплять веру и учиться презирать смерть. В довершение всего, коллективные молитвы, придающие ритм часам и дням, вводили паству в состояние блаженного отупения, а чтение псалмов в перерывах между девятью ежедневными молитвами, передаваемое через неутомимые громкоговорители, установленные в правильных местах, отражалось от стен, перегородок, коридоров и палат, до бесконечности множа успокаивающее эхо, чтобы на непроизвольном уровне удерживать внимание пациентов. Звуковой фон так глубоко въелся в подсознание, что никто не замечал его исчезновения во время перебоев с электричеством или поломок дряхлой воспроизводящей аппаратуры: в таких случаях сами стены и память больных принимали эстафету и продолжали читать псалмы с той же правдоподобностью, как и в самой настоящей реальности. В отсутствующем взгляде молящихся блистал неизменный ласковый и трепетный свет согласия, который никогда не исчезал. Кстати, слово «согласие», или Гкабул на абиязе, служило и названием религии Абистана, а также заголовком Священной Книги, в которой Аби изложил свое божественное учение.

 

В свои тридцать два или тридцать пять лет – он сам не знал точно – Аби уже считался старым. Однако он все еще сохранял следы очарования былой юности и своей расы: высокий, стройный, со светлой, пусть и потемневшей от жгучих ветров горных вершин кожей, которая подчеркивала его зеленые, с золотыми искорками глаза. Врожденная неспешность придавала его движениям кошачью чувственность. Если расправить плечи, закрыть рот с испорченными зубами и обозначить намек на улыбку, Ати мог бы показаться привлекательным мужчиной. Разумеется, раньше он таковым и был, но вспоминал о тех днях с отчаяньем, поскольку физическая красота – это порок, к которому тяготеет Вероотступник, к тому же она вызывает насмешки и агрессию окружающих. Женщины, защищенные плотными вуалями и бурникабами, замотанные в ткани и всегда остающиеся под пристальным наблюдением в своих тесных комнатушках, не особенно страдали, но для мужчины красота превращалась в нескончаемую пытку. И хотя косматая борода и грубые манеры вкупе с безобразным облачением могли свести привлекательность к нулю, увы, к несчастью для Ати, мужчины его расы были безбородыми и отличались любезностью манер, которая у него умножалась юношеской робостью, вызывая у похотливых мужиков повышенное слюноотделение. Раньше Ати вспоминал свое детство как беспрерывный кошмар. Потом он перестал о нем думать, окружив эти мысли непроницаемой стеной стыда. И только в санатории, где оставшиеся наедине с собой больные дают волю низменным инстинктам, воспоминания вновь вернулись к нему. Ати страдал, наблюдая, как бедные мальчишки пытались убежать от насильников и отчаянно сопротивлялись, но в конце концов сдавались, не в силах более противостоять одновременно грубости преследователей и их коварным уловкам. Детские стоны в ночи разрывали ему сердце.
В отчаянии Ати силился понять, почему развращенность приумножается пропорционально совершенствованию мира. Он не осмеливался сделать противоположный вывод – что с ростом беспорядка добродетель не растет; ему никак не верилось, что порок является пережитком Тьмы, которая царила до того, как Аби принес с собою свет, и теперь существует для испытания верующих, чтобы они постоянно ощущали угрозу. Для любого изменения, даже самого чудесного, требуется время, поэтому добро и зло сосуществуют рядом вплоть до окончательной победы первого. Но как узнать, где начинается первое и заканчивается второе? Да и вообще, добро ведь может оказаться лишь зеркалом зла, уловки которого как раз и состоят в том, чтобы нарядно облачиться и красиво петь, в то время как в природе добра – быть покладистым до мягкотелости, а там и до предательства иногда недалеко. В Гкабуле, его второй части, стихе 618 главы 30 сказано: «Человеку не дано понять суть Добра и Зла, ему достаточно знать, что Йолах и Аби трудятся ради его блага».
Ати не узнавал сам себя; он страшился того, другого, который вторгся в его мысли, но сам с каждым днем становился все неосторожнее и смелее. Он слышал, как этот другой подводит его к вопросам и дает непостижимые ответы… и Ати его слушал, навострив ухо, умолял объяснить всё до конца. Вынужденное общение один на один изматывало Ати. Его повергала в трепет мысль о том, что его вот-вот заподозрят и разоблачат как – он даже не осмеливался подумать – безбожника. Он не понимал значения этого скверного слова: его не произносили из страха материализовать, поскольку здравый смысл базируется на вещах знакомых, которые повторяют, не задумываясь о них. Без… бож… ник – очевидно ложная абстракция, ведь в Абистане никого не принуждали верить, и его никто не пытался увлечь и завоевать, ему просто навязали поведение глубоко верующего, вот и все. Ничто в речи, манере или одежде не должно было отличать человека от типичного портрета истинно верующего – портрета, созданного Аби или неким безвестным должностным лицом, вдохновленным Справедливым Братством на идеологическую обработку. Аби обрабатывали с раннего детства, поэтому еще до наступления половой зрелости с ее неприкрытыми грубыми инстинктами он неизбежно должен был стать истинно верующим, не ведающим даже возможности другой жизни. «Бог велик, Ему нужна абсолютная покорность, Он не приемлет гордыни и сомнений» (.Гкабул, часть 2, глава 30, стих 619).
Страшное слово беспокоило Ати все больше и больше. Не верить – значит отказаться от веры, в которой состоишь по рождению, а самое ужасное, что человек не может освободиться от одной веры без того, чтобы не перейти в другую; так излечивают от наркотической зависимости – заранее подбирают разные лекарства-заменители. Но что тут подберешь, если в идеальном мире Аби не существует никакой замены, никакой конкурирующей мысли, никакой даже видимости допущения, позволяющей уцепиться за хвост какой-нибудь мятежной идеи, представить себе ее продолжение и создать историю, которую можно противопоставить общепринятой? Все потайные тропы просчитаны и стерты, сознание каждого предустановлено по официальному канону и его регулярно подправляют. В царстве Единодушия неверие просто немыслимо. Но тогда почему Система запретила неверие, если она сознает его абсолютную невозможность и всячески ее укрепляет?.. И вдруг интуиция подсказала Ати, что на самом деле план совсем прост: Система не хочет, чтобы люди верили! Сокровенная цель именно такова, ведь если люди верят в какую-то одну идею, значит, можно верить и в другую, например, противоположную, и сделать ее главным козырем в борьбе с первой идеей, обманчивой. Но поскольку смехотворно, невозможно и опасно запрещать людям верить в идею, которую им же навязывают, предложение превратилось в запрет неверия. Великий Распорядитель говорит об этом другими словами: «Не стремитесь верить, вы рискуете уклониться с пути в сторону другой веры; просто запретите себе сомневаться, говорите и повторяйте, что наша вера единственная и настоящая, и такой она всегда и будет в вашем сознании, и не забывайте, что ваша жизнь и имущество принадлежат мне».
В непрерывном познании искусства ухищрений Система давно поняла, что истинно верующие создаются лицемерием, а не верой, которая по своей подавляющей природе неизбежно влечет сомнения, чреватые бунтом и безумием. Система также обнаружила, что настоящая религия не может быть ничем иным, кроме как хорошо упорядоченным ханжеством, доведенным до монополии и поддерживаемым постоянным страхом. Остальное уже было делом техники: всё от рождения до смерти, от рассвета до заката, привели к Системе, и жизнь истинно верующего превратилась в бесконечную череду движений и слов, подлежащих повторению; она не оставляла ему никакой свободы действий для мечтаний, сомнений, размышлений, случайных прозрений и, быть может, веры. С трудом Ати пришел к заключению: верить – значит не верить, а обманывать; а не верить – значит верить в противоположную идею, то есть обманывать самого себя и создавать ложную догму для другого. Так обстояло дело в условиях Единомыслия… а в свободном мире? Перед этим препятствием Ати отступил – он не знал свободного мира и просто-напросто не мог представить, какова связь между догмой и свободой, а также что из них сильнее, первое или второе.
В голове у него что-то сломалось, но он не понимал, что именно. Между тем, он ясно осознал, что больше не хочет быть тем человеком, которым до сих пор был в этом мире, внезапно показавшемся ему ужасно гадким и грязным; Ати сам возжелал метаморфозы, которая начинала зарождаться в муках и стыде, пусть даже она его убьет. Он хорошо понимал, что истинно верующий человек, которым он был до этого, умирает в нем, на смену ему приходит новая жизнь. Ати находил ее захватывающей, в то же время она неизбежно сулила жестокое наказание, несла уничтожение и проклятие для него самого, гибель и ссылку для его близких, поскольку, и это было очевидно, как божий день, он не мог сбежать из этого мира, он принадлежал ему душой и телом, неизменно и до скончания веков, когда от него не останется ничего, даже пылинки, даже воспоминания. Он даже безмолвно не мог оспаривать Систему: ему не в чем было ее упрекнуть и, по сути, нечего ей противопоставить; она исполняла свое предназначение. И кто вообще способен ее оспорить, пошатнуть, причинить хоть малейшее неудобство? Ничто ее не сломит, наоборот: она лишь сделается сильнее. Она такой и родилась – господствующей и величественно безразличной к миру и человечеству благодаря грандиозным амбициям ее создателей. В этом-то и суть, что Система – она вроде Бога; все происходит из нее и все в ней же и существует, добро и зло, жизнь и смерть. По сути, нет ничего, даже Бога, есть только она одна.
Аппарат обязательно вскоре обнаружит его и сотрет с лица земли, это несомненная и бесспорная истина, а возможно, машина уже давно настороже, да она и всегда находится в ожидании подходящего для удара момента, точно кот, который притворяется спящим, пока мышка не решит, что опасность уже миновала. Ати был лишь клеткой некоего организма, всего лишь муравьем в муравейнике, а ведь нарушение в одной точке моментально чувствуется во всем теле. Боль, мучившая его, должно быть, отдается щекотанием в глубинах Системы, из ее недр появляются необычные сигналы, зафиксированные инстинктом; они проявляются в вибрации струн или мыслительном потоке V, автоматически запускающемся в нервном центре локализации нарушений, верификации и бесконечно сложного анализа, который, в свою очередь, включает другие, не менее сложные механизмы коррекции, исправления, а при необходимости – и уничтожения, а затем перезагрузки и забвения, с тем чтобы предотвратить вредные воспоминания и приступы ностальгии, которые могли бы продолжаться впоследствии, и все это, вплоть до мельчайшей частицы информации, будет закодировано и архивировано в неторопливой безошибочной памяти, чтобы жевать и пережевывать до бесконечности, и в результате выходят указы властителей и практические наставления, призванные упрочить механизм и не дать будущему превратиться в нечто иное, кроме точной копии прошлого.
В Книге Аби, в ее первой части, главе 2, стихе 12 написано: «Откровение одно, единственное и универсальное, оно не требует ни добавлений, ни пересмотра, ни даже веры, любви или критики. Только Согласия и Покорности. Йолах всемогущ, Он сурово карает высокомерных».
Адалее, в части 42, главе 36, стихе 351 Йолах уточняет: «Высокомерного поразят молнии гнева Моего, он будет освежеван, расчленен, сожжен, прах его развеют по ветру, а его близких, предков и потомков, ждет печальный конец, и даже сама смерть не спасет их от Моего отмщения».

 

По сути, разум – всего лишь машина, слепой механизм, холодный вследствие самой своей чрезвычайной сложности, которая обязывает его все постигать, все контролировать и беспрерывно приумножать контроль и страх. В разнице между жизнью и машиной и заключается все таинство свободы, которой человек достигает лишь со смертью, а машина преодолевает без доступа к сознанию. Ати не был свободным и никогда им не станет, он силен лишь благодаря своим сомнениям и своим страхам, сейчас он чувствовал себя подлиннее, чем Аби, больше, чем Справедливое Братство и его спрутоподобный Аппарат, живее, чем вся инертная суетливая масса правоверных; он достиг осознания своего положения, и в этом заключалась его свобода: мы не свободны, но наделены возможностью бороться за свободу до самой смерти. Ему казалось очевидным, что настоящая победа кроется в заранее проигранных, но доведенных до конца битвах. На основании этого Ати понял, что смерть, которая настигнет его, будет его собственной, а не осуществленной Аппаратом, она будет следствием его личной воли, его внутреннего бунта, и никогда не станет наказанием за высокомерие или несоблюдение законов Системы. Аппарат может его уничтожить, стереть, даже переделать его, перепрограммировать, внушить ему безумную любовь к покорности, но Аппарат не сможет лишить его того, чего никогда не видел, никогда не имел, никогда не получал и не давал, но что тем не менее больше всего ненавидит и бесконечно преследует – свободу. Ати знал это так же, как любой человек знает, что смерть – это завершение жизни. Он знал, что свобода, эта неуловимая по своей сути вещь, является его отречением и концом, но в то же время и его оправданием, так как главная цель Системы – препятствовать появлению свободы, порабощать людей и убивать их; в этом ее интерес, а также единственное наслаждение, которое она может извлечь из своего жалкого существования. Раб, который осознает себя рабом, будет всегда свободнее и сильнее своего хозяина, пусть тот даже властелин всего мира.
Вот так, с мечтой о свободе в сердце, Ати и хотел умереть. Он этого жаждал, это стало необходимостью, так как он знал, что большего не получит и что жизнь в Системе означает не жизнь, а вращение в пустоте, ни для чего и ни для кого, и смерть, подобную тому, как разлагаются неодушевленные предметы.

 

Сердце у Ати стучало так сильно, что ему сделалось плохо. Странное дело – чем больше страх овладевал им, выворачивая чрево, тем больше у него появлялось сил. Он ощущал себя храбрецом. В глубине его сердца выкристаллизовывалось крошечное зерно настоящего мужества, этакий бриллиант. Ати обнаружил, не зная, как выразить это по-другому, если не софизмом, что жизнь достойна того, чтобы за нее умереть, потому что без нее все мы – мертвецы, которые никогда и не были ничем иным, кроме как мертвецами. И перед смертью он решил пожить той жизнью, которая возникает из тьмы, пусть даже на время вспышки молнии.
А ведь еще недавно он принадлежал к тем, кто желал смерти любому нарушителю правил Справедливого Братства. В случае серьезных проступков он присоединялся к самым суровым гонителям, которые требовали зрелищных казней, считая, что народ имеет право на эти моменты тесного единения, вызываемого брызгами горячих потоков крови и несущим очищение страхом, который извергался подобно вулкану. От этого вера Ати усиливалась и обновлялась. Однако на подобные требования его вдохновляла не жестокость или другое гнусное чувство; просто он верил, что любой должен отдавать Йолаху лучшее, с равной силой ненавидя врагов и любя ближних, одинаково вознаграждая добро и наказывая зло, как в мудрости, так и в безумии.
Бог пылок, и жить ради него надо со страстью.
Но все это, как теперь он совершенно уверился, были лишь слова, высеченные в его памяти едва ли не с рождения, непроизвольные реакции замедленного действия, внедренные в гены и непрерывно совершенствующиеся с возрастом. И внезапно ему открылась глубокая реальность психологической обработки, которая делала из него, как и из любого другого, ограниченную машину, гордящуюся своей ограниченностью; верующего, испытывающего счастье от собственной слепоты; зомби, приученного к покорности и раболепию, который живет автоматически, лишь по необходимости, и готов по щелчку пальцев убить все человечество. Это откровение озарило Ати светом, позволило ему увидеть то скрытое существо, которое овладело им изнутри и против которого он хотел восстать… да нет, на самом деле не хотел. Противоречие бросалось в глаза и было обязательным, ведь оно и являлось главным в психологической обработке! Верующего следовало постоянно поддерживать в точке, где покорность и бунт сливаются в любовной связи: покорность беспредельно восхитительнее, когда ощущаешь возможность освободиться, но по той же самой причине мятеж становится невозможным, ведь рискуешь многое потерять, жизнь и небо, и ничего не получить, а свобода в пустыне или в могиле – просто другая тюрьма. Без этого тайного соглашения покорность была бы слишком неопределенным состоянием, неспособным пробудить в сознании верующего понимание своей абсолютной ничтожности, а тем более – великодушия, всемогущества и безмерного сострадания своего властителя. Покорность порождает бунт, а бунт растворяется в покорности: вот что нужно, эта неразлучная пара, чтобы поддерживать самосознание. Таков путь: нельзя познать добро, не познав зла, и наоборот; таков принцип, согласно которому жизнь существует и продолжается только при наличии антагонистических сил и благодаря их противоборству. Каждому дан удивительный изворотливый ум; каждый мечтает о жизни, добре, мире, истине, братстве, приятном и спокойном постоянстве, однако добивается их, да еще с изрядным рвением, только посредством смерти, разрушения, лжи, коварства, власти, извращений и жестокой несправедливой агрессии. И в смешении исчезает противоречие; разногласия между добром и злом прекращаются, поскольку они есть два качества одной и той же реальности; вот так же едины действие и противодействие, приходящие к слиянию, чтобы обеспечить равновесие. Уничтожить одно означает уничтожить и другое. В мире Аби добро и зло не противопоставляются друг другу, они смешиваются, так как не существует жизни, чтобы познать их, отделить друг от друга и обнаружить их двойственность; они составляют единую и единственную реальность, реальность нежизни, или же смертожизни. В этом-то и заключается вся вера; вопрос добра и зла с точки зрения морали – это вопрос второстепенный и бесполезный, окончательно отброшенный; добро и зло есть ничто иное, как столпы устойчивости, не имеющие собственного значения. Истинная священная религия, Согласие, Гкабул, состоит в том, и только в том, чтобы провозгласить: нет Бога, кроме Йолаха, и Аби его Посланец. Все остальное – дело закона и судов; они превращают человека в покорного и прилежного верующего, а толпу – в неутомимые когорты, которые исполнят любой приказ любыми средствами, которые вложат им в руки, и при этом будут хором кричать: «Йолах велик, и Аби его Посланец!»
Чем мельче становятся люди, тем более великими и сильными они себя ощущают. И только в момент кончины они с изумлением обнаруживают, что жизнь им ничего не должна, поскольку они ей сами ничего не дали.
И какое значение имеет их мнение, если их высосала, как вампир, та Система, защитниками и рабами которой они стали? Хищник и жертва неразделимы в бессмысленности и безумии. Никто им не объяснит, что в жизненном уравнении добро и зло переставлены местами и что в итоге место добра заняло меньшее зло; уравнение не оставляет другого пути, так как установлено, что человеческим обществом можно управлять лишь посредством зла, причем зла постоянно растущего, чтобы ничто и никогда, ни снаружи ни изнутри, не могло ему угрожать. Таким образом, зло, которое противопоставляется злу, становится добром, а добро превращается в удобный способ принести зло и оправдать его.
«Добро и зло Мои, вам не дано различать их; Я посылаю и одно и другое, чтобы указать путь истины и счастья. Беда тому, кто не слышит Мой призыв. Я – Йолах всемогущий» – написано в Книге Аби (часть 5, глава 36, стих 97).

 

Ати хотел бы поговорить с кем-нибудь о своих волнениях. Облечь мысли в слова и произнести их, услышать в ответ насмешки, критику, а быть может, и одобрение, – ему это казалось необходимым на нынешнем этапе, когда гибель стала значительно ближе. Уже не раз у него возникал соблазн затеять разговор с каким-нибудь больным, санитаром, паломником, но он сдерживал себя: его могли принять за сумасшедшего, обвинить в богохульстве. Стоит проронить одно слово – и мир рухнет. Сразу сбегутся V, скверные мысли для них нектар. Он знал, как люди натренированы на предательство; он и сам усердно предавался этому занятию на работе в своем районе, особенно против соседей и друзей. Он был на хорошем счету и ему неоднократно аплодировали во время Днеград, или Дней наград, о нем писали в «Герое», авторитетной и очень уважаемой газете ПДПС, Правоверных добровольных поборников Справедливости.
С течением дней и месяцев он перестал воспринимать знакомые слова, которые постепенно принимали другие оттенки. За пределами влияния социального ошейника и полицейской машины, которые держали верующих на правильном пути, все понятия размылись – добро и зло, правда и ложь прежних четких границ, а вместо них проступали другие, причудливые и извилистые. Все стало туманным; все стало далеким и опасным. Чем больше копаешься в себе, тем больше увязаешь.
Изолированность санатория все усложняла, к ней добавлялись несчастья, идеологическая обработка ослабевала. Всегда находился какой-нибудь повод, чтобы помешать проведению занятий, а также благотворного скандирования и таких расслабляющих молитв, вплоть до отмены Святейшего Моления в Четверг: то на перекличке не хватало больных, то лавина или оползень перекрывали дорогу, то паводок уносил пешеходный мостик, то молния рассекала на части опору, то учитель местной школы срывался в ущелье, возвращаясь из города, то ее директор отправлялся в центр по вызову вышестоящих начальников, то надзиратель, повторявший молитвы, лишался голоса, то привратник не находил своей связки ключей; голод или холод, или эпидемия, или нехватка чего-нибудь, или массовое убийство – тысячи пустячных или смертельно серьезных препятствий. Вдалеке от цивилизации, когда все вот-тот развалится, бедствиям есть где разгуляться. Когда предоставлен сам себе и сидишь сиднем, когда лишен почти всего – напряжение становится чрезмерным, и вот ты среди жалких робких больных, которые смотрят в глаза смерти, скулят о своих горестях, блуждают от одной стены к другой, а ночью, в своей ледяной постели, затерянные во тьме, точно плот в океане, перебирают в мыслях, чтобы согреться, редкие счастливые воспоминания, всегда одни и те же, которые принимают навязчивое значение. Казалось, будто больные хотят заявить о чем-то; они куда-то двигались, возвращались, толпились. Иногда, в течение одного короткого момента, который старались растянуть, задерживая пленку воспоминаний, добавляя к каждому кадру новые обстоятельства и оттенки, больные ощущали, что возвращаются из небытия, что они все-таки существуют, что кто-то в эфире хочет говорить с ними, слушать их, предложить им свою помощь; что это какая-то сочувствующая душа, пропавший друг, доверенное лицо. Значит, есть в этом мире вещи, которые нам принадлежат, – не так, как вещи, которые продаются и покупаются, но как правдоподобие, утешение. Забыться, доверившись, – это счастье. Постепенно проявлялся незнакомый мир, в котором ищут незнакомые слова, которых никогда раньше не встречал, разве что мельком, как тени, мерцающие где-то в сумятице слухов. Одно слово очаровало Ати: оно открывало дверь во вселенную красоты и неисчерпаемой любви, где человек являлся богом, силою своих мыслей творившим чудеса. Безумное ощущение повергало его в трепет; понятие, которое обозначало это слово, не просто казалось реальным: все говорило о том, что лишь оно и есть единственно по-настоящему реально.
Однажды ночью Ати услышал собственное бормотание под одеялом. Звуки выходили сами по себе, будто пробивали дорогу меж сомкнутых губ. Ати сопротивлялся, стиснутый страхом, потом расслабился и насторожил уши, чтоб услышать это слово. Электрический разряд пронзил его тело. У него перехватило дыхание, и он услышал, как его губы, запинаясь, по слогам повторяют очаровавшее его слово, которое он никогда не использовал и даже не знал: «Сво… бо… да… Сво… бо… да… Сво-бо-да… свобода… свобода…» Не закричал ли он ненароком? Не услышали ли его больные?.. Как знать? Это был его внутренний крик…
В то же мгновение замогильный гул горы, который наводил ужас на Ати со времени прибытия в санаторий, прекратился. Страх исчез, да и ветер приутих, и Ати вдохнул свежий, острый и воодушевляющий горный воздух. Из глубоких ущелий поднималась к вершинам веселая мелодия. Ати слушал ее с наслаждением.
Той ночью Ати не сомкнул глаз. Он был счастлив. Он мог уснуть и видеть сны, поскольку блаженство истощило его силы, но он предпочел бодрствовать и дать волю воображению. У этого счастья не было завтрашнего дня, поэтому хотелось успеть им воспользоваться. С таким же спокойствием он уговорил себя снова спуститься на землю, все рассчитать, мысленно подготовиться – ведь совсем скоро он покинет больницу и вернется домой, снова окажется у себя… в своей стране, Абистане, о которой, как он выяснил, он на самом деле ничего не знал и которую ему предстояло побыстрее узнать, чтобы получить шанс на спасение.
Прошли еще два тягостных, как могильная плита, месяца, прежде чем пришел дежурный санитар и сказал, что доктор одобрил разрешение на его выписку. Он показал Ати историю болезни. Там было два измятых листка, формуляр, заполненный при поступлении, и разрешение на выписку, на котором нервным почерком вывели заключение: «Держать под наблюдением».
Ати стало дурно. Неужели V засекли его грезы?

 

Ранним погожим апрельским утром Ати со щемящим сердцем покидал санаторий. Холод был все еще убийственный, но в его дуновениях уже угадывалась нота близящегося летнего тепла, один совсем ничтожный намек, однако его было достаточно, чтобы вызвать желание снова жить и бежать со всех ног.
Еще глубокой ночью караван приготовился к отправке. Не было недостатка ни в чем, ждали только приказа. Вся немногочисленная компания каравана в полном составе в терпеливом ожидании собралась у подножия крепости: ослы в привычном положении, валетом по двое, завтракали чахлой горной порослью; носильщики, устроившись поудобнее под навесом, жевали какую-то волшебную траву; охранники потягивали обжигающе горячий чай, с чисто военным удовольствием ковыряясь в затворах винтовок; а в стороне, вокруг горящей жаровни, с важностью закутавшись в полярные шубы и перебирая дорожные четки, стояли комиссар веры и его обслуга (среди них, незримый и озабоченный, один V, разум которого телепатически прочесывал окрестности). В перерывах между тихими репликами они шумно молились Йолаху, а втихомолку возносили хвалу Жабилу, горному духу. Спуск в скалах – дело нелегкое; он сложнее подъема, поскольку при пособничестве гравитации легко поддаться искушению идти быстрее. Бывалые люди, чертовы провидцы, без конца напоминали об этом новичкам, ведь человеку свойственно бежать в сторону падения.
Пассажиры каравана держались поодаль, под осевшим навесом, растерянные и испуганные, будто незаслуженно осужденные на смерть. Виднелись только белки их глаз. А по частому дыханию было понятно, что людям не по себе. Среди них были вырвавшиеся из западни и едущие домой пациенты, а также административные служащие, прибывшие за всякими бумагами и не желающие ждать благоприятного сезона. Среди прочих, опершись на сучковатую палку, закутанный в несколько непромокаемых от грязи бурны, стоял Ати. Он держал узел, в котором лежало все его имущество: рубашка, кружка, миска, пилюли, молитвенник и талисманы. Пассажиры ожидали отправки, переминаясь с ноги на ногу и похлопывая себя по бокам. Сияющий свет необъятного неба резал глаза, отчего веки потяжелели – они привыкли к сумрачной и неторопливой санаторной жизни. Там жесты, дыхание, зрение – все было направлено вниз, чтобы дать возможность выжить в до невозможности аскетической крепости, подвешенной в пустоте на высоте более четырех тысяч сикков.
Ати с сожалением вспоминал о ледяном аде больницы, ведь благодаря ему он выздоровел и предстал перед реальностью, о существовании которой раньше даже не задумывался, хотя это была реальность его мира и никакой другой он не знал. Есть такая музыка, которую слышишь только в одиночестве, за пределами социальных рамок и полицейского надзора.
Ати боялся возвращаться домой и одновременно с нетерпением ждал этого. Ведь именно рядом с близкими людьми – и против них – ему придется бороться; ведь именно там, посреди ежедневной суеты и неразберихи невысказанных слов теряется понимание глубоких вещей, прячась за поверхностным и притворным. Санаторий придал ему сил и открыл глаза на немыслимый факт: в их мире существует другая страна, как существует и отделяющая ее неведомая, а значит, непреодолимая и смертельная граница. Как можно воспринимать собственный мир, если даже не знаешь, кто живет в твоем же доме, только в другом конце коридора?
Очень занимательно задаваться вопросом, который сводит с ума: продолжит ли человек свое существование, если его перенести из мира реального в мир виртуальный? Если да, то может ли он умереть? А от чего? В виртуальном мире нет времени, а значит, нет и неурядиц, старости, болезней, нет и смерти. И как там можно покончить с собой? Станет ли и сам человек таким же виртуальным, как его мир? Сохранит ли он память о другой жизни, о смерти, суетливых людях, скоротечных днях? И разве можно назвать виртуальным мир, который позволит все это ощущать?
Ну да ладно, хватит домыслов, гипотез, игры ума; Ати уже тысячу раз перебирал их в своем воображении и ни до чего не дошел, кроме страхов и головной боли. А еще злости и бессонницы. И стыда с назойливой скорбью. А что действительно нужно срочно сделать – так это отправиться на поиски границ и пересечь их. На той стороне и увидим, что так долго и тщательно запрещают, используя разные хитрости, там и узнаем, с ужасом или облегчением, кто мы такие и каков наш мир.
Ати говорил это сам себе еще и для того, чтобы убить время, так как ожидание – источник тревоги и проблемных вопросов.

 

Внезапно отовсюду и ниоткуда, из какой-то далекой долины, донесся звук: сочный, мощный, наполненный плавностью и гармонией, он поднялся до вершины горы и до санатория, – прекрасное чарующее пение, эхо которого сплеталось и трепетало, чтобы затем странным образом, печально и поэтично, растаять. Ати нравилось слушать этот звук и мысленно следовать за ним по его затихающему пути до полного исчезновения в звездной тишине. До чего же приятно пение горного охотничьего рога!
Авангард каравана, вышедший из санатория при первых проблесках солнца, добрался до горных хребтов, до первой остановки – многофункциональной стоянки, где располагались лавки безлюдного сейчас базара, логово шамана и разнообразные административные конторы, которые гнездились в самом низу. Стоянка находилась за двадцать шабиров птичьего полета. Преодолеть такое расстояние хватало сил только у горного рога. В данном случае он оповещал, что дорога свободна и проходима. Это и был тот сигнал, которого ожидали.
Караван мог отправляться в путь.
Каждый час будет звучать охотничий рог со следующих горных хребтов, чтобы указать время и обозначить путь, а караванный горн станет отвечать им, что время, по воле Йолаха, идет своим чередом и пока не довело до полного изнеможения пассажиров – выздоравливающих больных, лишенных сил и альпинистских навыков, и несчастных чиновников, полностью потерявших форму.
В санатории наступил волнующий момент. Столпившись на террасах, у бойниц и на земляных валах вокруг крепости, больные смотрели вслед исчезающему в утренней дымке каравану. Они махали руками и молились скорее за храбрых путешественников, чем за самих себя, пленников изнурительных болезней. Мертвенно-бледные, какими они всегда и были, завернутые в свои обтрепанные и залатанные бурни из грубого полотна, окруженные странным светлым ореолом, они напоминали сборище привидений, пришедших поприветствовать конец чего-то непостижимого.

 

На изгибе тропинки, пересекающей остроконечную вершину, Ати обернулся, чтобы последний раз взглянуть на крепость. Когда он снизу вверх посмотрел на нее, укрытую дрожащим отсветом неба и подернутую дымкой, она впечатлила его своей величественной и даже наводящей ужас мощью.
У крепости была долгая история, которой не знали, но чувствовали. Казалось, она вечно стояла на этом месте, познала множество миров и несметное число народов и видела, как они исчезали один за другим. От тех времен почти ничего не осталось, разве что призрачная, насыщенная тайнами и шепотом атмосфера, тщета прежних неведомых дел и выгравированные в камне знаки: кресты, звезды, полумесяцы, начертанные грубо или изящно; кое-где изображения с непонятными каракулями в готической манере; в других местах – полустертые, безнадежно испорченные рисунки. Должно быть, они что-то означали, иначе их не стали бы вырезать: такое старание несомненно имело смысл; да и не будь они преисполнены столь большого значения, их не пытались бы затереть. Во время Великой священной войны крепость оказалась на линии фронта, проходившей вдоль горного хребта Уа, и была задействована во время боев; стратегическое значение крепости сделало ее неприступным военным объектом; укрепление в ее стенах сначала принадлежало Врагу, а затем народу верующих – или наоборот; в любом случае, она не раз переходила из рук в руки. В конце концов ее отважно и окончательно отвоевали солдаты Аби, ибо на то была воля Йолаха. Есть даже одна легенда, которая гласит, что в окрестностях осталось столько трупов, что ими можно заложить все ущелья Уа и запросто пройти по ним, как по ровной земле. Это очень даже возможно, ведь цифры потерь объявлялись астрономические, использованное оружие по своей мощи превосходило солнце, а битвы растягивались на десятилетия, уже никто и не знает, на сколько именно. Удивляет только, что крепость после таких невзгод осталась невредимой. Если даже половина тех рассказов, которые ходят по стране, правдивы, то можно с уверенностью сказать: где ни поставишь ногу в этой стране, наступишь на труп. Удручающее соображение, ибо невозможно избавиться от мысли, что в следующий раз, когда копнут землю, придет очередь и твоего трупа.

 

После войны, которая разрушила все и радикально изменила историю мира, нищета выбросила на улицы всех шестидесяти провинций империи сотни миллионов несчастных; это были дикие племена, потерявшиеся семьи или то, что от них осталось, вдовы, сироты, инвалиды, умалишенные, больные проказой и чумой, пораженные отравляющими газами и радиацией. Кто мог им помочь? Ад был повсеместно. Бандиты с большой дороги кишмя кишели, они собирались в целые армии и грабили всех, кто еще выжил в этом несчастном мире. Долгое время крепость служила пристанищем для бродяг, которым хватило сил и мужества встретиться лицом к лицу с преградой горного хребта Уа. То был своего рода Двор чудес, куда приходили издалека, чтобы найти убежище и справедливость, а встречали разврат и смерть. Можно даже сказать, худшего мира, чем тот, свет не видывал.
Со временем порядок был восстановлен. Разбойников поймали и казнили в соответствии с обычаями каждого региона, машины смерти работали днем и ночью, изобретались тысячи способов их усовершенствования, но даже будь в сутках тридцать шесть часов, их не хватало бы для выполнения ежедневной работы.
Вдов и сирот попристраивали в разных местах и позволили им заниматься разным мелким ремеслом. Больные и инвалиды продолжали нищенствовать, брошенные на произвол судьбы, и без медицинского ухода помирали миллионами. Именно в целях очистки города и деревни от трупов, пропитавших всё своим зловонием и служивших рассадником стольких болезней, и создали тайную, но очень эффективную гильдию сборщиков мертвых. Для организации их деятельности были изданы специальные законы, а Справедливое Братство обнародовало религиозный эдикт, который придал сакральное значение тому, что главным образом касалось вопросов общественной гигиены и корпоративных интересов. Очищенную, прибранную, отремонтированную крепость сделали санаторием, куда выдворяли чахоточных. Уже забылось, в результате какого запутанного умозаключения всех убедили, что они являются причиной всех напастей человечества. Против больных туберкулезом мобилизовали все силы, их изгнали из городов, а затем и из деревень, где необходимо было возобновлять сельскохозяйственные работы. Вместе с оттепелью суеверие ушло, но на практике ничего не изменилось: чахоточных продолжали ссылать сюда.

 

У больных и паломников, которые прибывали со всех концов необъятной империи, Ати научился многому. Он узнавал названия других городов и обрывки их истории и обычаев, слышал чужой акцент и видел чужую повседневную жизнь, впитывал неожиданные и поразительные сведения. Крепость предоставляла возможность глобального ви́дения народа верующих в его бесконечном разнообразии, каждую группу с присущими только ей характером и поведением. Можно было слышать и язык паломников, на котором они приглушенно говорили меж собой, подальше от посторонних ушей, причем с таким воодушевлением, что невольно хотелось понять, о чем же идет речь. Но шушуканье тут же прекращалось: чужаки были осмотрительны. Когда Ати немного окреп, он стал бегать из палаты в палату и весь превращался в глаза, уши и даже нос, потому что у каждой группы был еще и запах, очень характерный: любого можно было выследить по запаху. А еще они узнавали один другого по акценту, по внешнему виду и чуть ли не по взгляду, и, не успев обменяться тремя знаками, бросались друг другу в объятия, всхлипывая от избытка эмоций. Было трогательно видеть, как они ищут своих, точно на переполненном базаре, собираются в каком-нибудь темном углу и лепечут на своем наречии, будто хмельные. Что они говорили друг другу целыми днями? Лишь слова, но они явно поднимали моральный дух собеседников. Это было прекрасно, но более чем неосмотрительно: закон предписывал разговаривать исключительно на абиязе, священном языке, которому Йолах обучил Аби, чтобы объединить верующих в одну нацию, а другие языки, плоды случайных обстоятельств, считались бесполезными: они разъединяли людей, обосабливали их в отдельные группы, развращали душу придумыванием вранья. Уста, которые произносят имя Йолаха, нельзя осквернять неподлинными языками, которые извергают зловонное дыхание Балиса.
Ати никогда об этом не думал, но если бы раньше ему задали вопрос на эту тему, он ответил бы, что все абистанцы похожи между собой, что все они такие же, как и он, как и его соседи по району в Кодсабаде – единственные представители человечества, которых он когда-либо видел. Однако теперь стало ясно, что люди настолько многогранны и разнообразны, что в итоге каждый из них представляет собой отдельный мир, единственный и неизмеримый, а это некоторым образом подвергало сомнению понятие о едином доблестном народе, состоящем из сплошных близнецов. Ведь тогда люди превратились бы в очередную идею, противоречащую принципу человечности, сконцентрированной в каждом отдельном индивидууме. Захватывающее и тревожное чувство. А что же тогда есть народ?

 

Крепость исчезла в тумане, за пеленой слез Ати. Он видел санаторий в последний раз. Он будет хранить о нем мистические воспоминания. Именно там он узнал, что жил в мертвом мире, и именно там, в самом центре драмы, на дне одиночества, ему явилось потрясающее ви́дение абсолютно непостижимого иного мира.

 

Возвращение домой продолжалось целый год или около того. Ати пересаживался с повозок на грузовики, с грузовиков в поезда (в тех регионах, где железной дороге удалось выдержать войну и одолеть ржавчину), а с поездов на телеги (там, где цивилизация опять пропадала). А иногда и пешком или на муле, через крутые горы и дикие леса. Тогда караван полагался на волю случая и своих проводников и продвигался со всем упорством, какое только возможно.
В конце концов состав прошел не менее шести тысяч шабиров, прерываясь на изводящие еще больше бесконечные остановки в самых разных местах, в лагерях для перегруппировки и диспетчерских центрах, где огромные толпы людей в полной неразберихе встречались и расходились, терялись и находились, формировались и расформировывались, а затем безропотно размещались, чтобы разумно распорядиться временем. Караванщики ждали приказов, которые не приходили; грузовики ждали запасные детали, которые никак не могли достать; поезда ждали, пока восстановят рельсы и реанимируют паровоз. А когда наконец все было готово, вставал вопрос о машинистах и проводниках, нужно было срочно бросаться на их поиски, а затем вновь терпеливо ждать. После множества розыскных уведомлений и неожиданных встреч выяснялось, что они уже чем-то заняты. Причины назывались самые разные, использовались как избитые темы, так и новые: машинисты отбывали на чьи-то похороны, проведывали тяжелобольных друзей, решали семейные проблемы, участвовали в неких церемониях, отдавали пропущенные ранее пожертвования, но чаще всего – и это абистанцы беспринципно считали самым незначительным грехом – они бросались заниматься какой-нибудь волонтерской работой, чтобы набрать положительные баллы перед следующим Благоднем. Они оказывали помощь там, где в ней нуждались: здесь восстановят башню какой-нибудь мокбы, там выкопают могилы или колодцы, перекрасят мидру, проверят списки паломников, помогут спасателям, поучаствуют в поисках пропавших людей и тому подобное. Такая добродетельность подтверждалась обычной запиской, без каких-либо печатей, которую предъявляли в комитет Благодня в своем районе; никто не жульничал, так как представление документа сопровождалось принятием присяги. В общем, теперь каравану оставалось только найти высокопоставленного чиновника, который выдаст разрешение на выход из лагеря. Разумеется, наверстать потерянное время уже не представлялось возможности, так как дорога, по которой предстояло идти, сулила лишь очередное мучение, достигавшее кульминации в сезон дождей.
На все это и ушел целый год. При исправном грузовике, хороших дорогах от начала и до конца, благоприятной погоде, надежных проводниках и полной свободе передвижения шесть тысяч шабиров можно было бы преодолеть стрелой, за какой-нибудь месячишко.
Как и любой другой абистанец, не считая паломников и караванщиков, которые заходили чуть дальше и знали чуть больше, Ати не имел никакого понятия о размерах страны. Он представлял ее необъятной, но как можно говорить о необъятности, если не видишь ее своими глазами и не касаешься руками? И что это за рубежи, которых никогда не достичь? Уже само по себе слово «рубеж» провоцирует вопрос: а что же там, за рубежом? Только Достойные – великие пастыри Справедливого Братства и начальники Аппарата – знали и это, и все остальное, они определяли и контролировали знания. Для них мир был мал – они держали его в руках; у них имелись самолеты и вертолеты, чтобы проноситься по небу, и быстрые суда, чтобы бороздить моря и океаны. Все замечали, как мчится их транспорт, все слышали, как рычат моторы, но самих Достойных никто не видел, поскольку они никогда не приближались к народу, а обращались к нему через надиры, установленные во всех точках страны настенные экраны, да и то посредством напыщенных комментаторов, которых простолюдины называли «попугаи», или же через голос имеющих большую аудиторию мокби, которые в своих мокбах девять раз в день исповедовали благоверных, ну и, конечно же, через V (правда, никто не знал, каким образом), этих таинственных существ, некогда именуемых джиннами, которые владели телепатией, способностью становиться невидимыми и вездесущими. Говорили также – правда, своими глазами никто не видел, – что у пастырей есть подводные лодки и летающие крепости, приводимые в движение таинственной энергией, и на них Достойные беспрерывно контролируют глубины морей и небесную высь.
Позже Ати узнал, что по диагонали Абистан простирается от одного своего края до другого на просто-таки фантастическое расстояние в пятьдесят тысяч шабиров. У него закружилась голова. Сколько же нужно прожить жизней, чтобы преодолеть такие просторы?
Когда Ати решили отправить в санаторий, он был в полусознательном состоянии. Во время перевозки он ничего не видел, кроме фрагментов пейзажей в промежутках между обмороками и коматозным состоянием. Он вспоминал, что путешествие казалось ему бесконечно долгим и что приступы становились все более частыми и болезненными, из-за них он терял много крови и не раз призывал себе на помощь смерть. Это был грех, но Ати говорил себе, что Йолах пощадил бы того, кто страдает от таких мук.
Как в том путешествии, так и в нынешнем не было ничего роскошного; повседневная жизнь кочевника заключалась в том, чтобы вытряхивать, расчищать, заделывать, толкать, тянуть, распиливать, укреплять, засыпать, снимать, укладывать и вытаскивать разные грузы. Ати это делал с задором и помогал себе голосом. А в перерывах предавался отправлению религиозных обрядов. Все остальное время, пока перед его глазами проплывал однообразный пейзаж, он считал часы.

 

Одна вещь не давала Ати покоя, а затем и вовсе стала навязчивой, как настоящая галлюцинация: страна была пуста. Ни одной живой души, никакого движения или шума – только ветер, заметающий дороги, и дождь, увлажняющий их, а иногда и смывающий напрочь. Обоз буквально погружался в небытие, в некую серо-черную пелену, лишь изредка пересекаемую светлыми сверкающими полосками. Однажды, в перерыве между двумя зевками, Ати пришла мысль, что так, верно, и было на заре мироздания: мира еще не существовало, ни его оболочки, ни его содержания, и пустота обитала в пустоте. Это сравнение вызвало в нем тревожное и волнующее чувство; ему показалось, что те первозданные времена вернулись, а значит, и теперь все точно так же возможно, наилучшее и наихудшее, достаточно сказать «я хочу», чтобы из небытия явился мир и упорядочился по его желанию. Ати уже собрался было высказать свою волю, но сдержал себя, и не потому, что боялся быть услышанным, а потому, что почувствовал и самого себя в состоянии первичной неопределенности. Высказанное желание могло подействовать в первую очередь на него и превратить в… жабу, быть может, потому что первыми появившимися на земле созданиями были как раз эти твари, скользкие и бугристые, рожденные благодаря неудачному повелению неопытного Бога… Не следует искушать жизнь или подгонять ее, она способна на все.

 

Два или три раза Ати замечал вдалеке военные конвои, двигавшиеся решительно, с торжественной и автоматической непреклонностью, и даже более того, упрямо и целеустремленно, с той неодолимой силой, которая велит огромным стадам саванны приходить в движение и мигрировать в направлении жизни или смерти (какая разница?), когда значение имеют только движение вперед и конечный пункт. Все это вызывало впечатление таинственной экспедиции, явившейся из другого мира. За вереницей неповоротливых, груженных пушками и пусковыми установками грузовиков, по ее пыльному следу, тянулось бесчисленное множество воинов в тяжелой амуниции. Ати никогда не видел столько солдат; ему встречались лишь отряды числом не более дюжины, которые вмещались в патрулирующий город грузовик; в помощь им давали случайных ополченцев, сколько получится, крайне буйных и неутомимых, вооруженных мачете, прутами и хлыстами, на случай больших мероприятий на стадионе, массовых казней и религиозных служб для призыва к Великой войне, во время которых возбуждение достигало состояния экстаза; здесь же солдат было больше, чем муравьев в разгар лета. Шли они на войну или с нее возвращались? И что это за война? Новая Великая священная? Но против кого, если на всей земле нет ничего, кроме Абистана?
Что касается войны, то в ее реальности Ати убедился в тот день, когда они увидели вдали конвой, который вел бесконечную колонну пленных – тысячи людей, закованных в цепи по трое. На том расстоянии не удавалось различить детали, которые позволили бы идентифицировать ведомых, да и какие могли быть детали? Старики, молодые, бандиты, безбожники? Все же по кое-каким признакам угадывалось, что среди пленных есть женщины: самые далекие тени были одеты в голубое, цвет женских бурникабов, к тому же они двигались в самом хвосте колонны, на дистанции в сорок шагов от остальных, как и велит Святое Писание, чтобы солдаты и каторжники не могли ни видеть их, ни учуять их диких запахов, к которым к тому же страх и пот добавили еще и невыносимую едкость.
По пути каравану также встречались не менее впечатляющие вереницы паломников, скандирующих стихи из Книги Аби, а также разные лозунги путников: «Я паломник, я иду, я паломник, ду-дуду!», «Мы ступаем по земле, мы взлетаем в небеса, жизнь у странника хо-ро-ша!», «Еще шабир, еще шабиров тысяча, стыдись, факир, не побледнеем сгоряча!» и тому подобное с обязательным добавлением формулировки, подчеркивающей каждую фразу: «Йолах велик, и Аби его Посланец!» Их величавое пение разносилось по окрестностям, а на него накладывалось эхо, пробивающее тишину, которая сжимала мир в своих объятиях.
Вдали на большом расстоянии угадывались деревни и невидимые поселки, через которые путь не проходил. Бросалось в глаза, что жизнь и правда никогда не наведывалась к их жителям; в воздухе веяло лишениями и большой бережливостью. Столь убогая деревня почти ничем не отличается от кладбища. На лужайках щипали траву коровы, но ни одного пастуха видно не было, – имелись ли вообще у этих коров хозяева? В детском взгляде животных угадывался тупой серый страх, идущий от пустоты, одиночества, тоски и самой крайней нищеты. При виде каравана коровы водили глазами во все стороны. Если бы их подоили тем вечером, молоко было бы прокисшим.

 

Любому путешествию приходит конец. Однако тут конца пришлось ожидать долго. До Кодсабада оставалось недалеко – всего три дня птичьего полета. Приближаясь к цели, караваны топтались на месте: по старому обычаю вначале посылали разведчиков провести рекогносцировку местности с деликатным поручением договориться о дружественном приеме; остальные использовали время ожидания для восстановления сил после путешествия, так как вход многочисленной толпы в город становился причиной изнуряющих возлияний, непрерывной череды празднеств, нескончаемого ночного бдения. Поэтому важно было иметь подобающий внешний вид и не терять бдительности. Когда возвращаешься домой, всегда остается вопрос, узнаем ли мы наших близких и узнают ли они нас после столь долгой разлуки.
В воздухе витало нечто такое, что говорило о приближении большого города; пейзаж на глазах терял дикий непокорный вид и приобретал цвета запустения и истощения, а также запахи гниющей на солнце плоти, как будто какая-то злая слепая сила приводила в негодность все вокруг – жизнь, землю, людей, и разбрасывала их изуродованные останки. Никакого объяснения не было, вырождение существовало само по себе, питалось своими же отбросами, изрыгало их, чтобы затем сожрать снова, и хотя первый пояс предместий был еще далеко впереди, за несколько десятков шабиров, аппетит у этой мерзости был здесь крайне велик. Ати не очень хорошо помнил, но вроде бы в его районе Кодсабада, хотя воздух был и не лучше, им все же можно было дышать, ведь дома всегда приятнее, чем у соседа.

 

В караване, к которому Ати присоединился в последнем диспетчерском центре, были чиновники, возвращавшиеся из командировки, разного рода управляющие, студенты, замотанные в ученические бурни, длинные черные рясы на шесть пальцев выше лодыжек, и следующие в столицу ради совершенствования в некоторых очень утонченных отраслях религии; кроме того, держась немного в стороне, как и подобает знати, с караваном шла горстка богословов и мокби, которые возвращались с места духовного уединения на Абирате, священной горе, где Аби, еще будучи ребенком, любил уединяться и где его посетили первые видения.
Среди них был и Наз, государственный служащий, не старше Ати, но в отличной форме; смуглый от загара, он возвращался с раскопок одного пока еще секретного археологического памятника, призванного однажды стать знаменитым объектом паломничества. Оставалось только подшлифовать его историю: Назу было поручено собрать различные исходные данные, которые позволили бы теоретикам министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий доработать ее, подробно изложить и согласовать с общей историей Абистана. Случай был и впрямь удивительным: обнаружили прекрасно сохранившуюся древнюю деревню. Как ей удалось не сгинуть в Великой священной войне и избежать вызванных ею разрушений? Почему ее не обнаружили раньше? Немыслимое дело, но получается, что Аппарат допустил ошибку, даже еще хуже – что Аппарат вообще способен на ошибку, а это значит, что на священной земле Гкабула есть места и люди, избежавшие благодати и юрисдикции Йолаха. Еще одну загадку представляло отсутствие скелетов на улицах и в домах. От чего умерли жители этой деревни, кто забрал тела, куда их дели – на все эти вопросы Наз должен был найти ответ. Однажды вечером, во время беседы вокруг костра, он проговорился, что среди служащих министерства ходили слухи, будто некий Диа, великий Достойный Справедливого Братства и шеф могущественного департамента Расследования чудес, положил глаз на эту деревню, с тем чтобы использовать ее для сочинения собственной легенды и завладеть будущим объектом паломничества первой величины на правах частной собственности. Наз взялся выполнять задание с воодушевлением и растущим страхом, так как хорошо понимал, что оказался на поле крупных ставок и бесконечно сложного соперничества между разными кланами Справедливого Братства. А однажды, совершенно забыв о всяких мерах предосторожности, он разоткровенничался и заявил Ати, что при раскопках были обнаружены предметы, способные произвести коренной переворот символических основ Абистана.
Во время того разговора Ати особенно заинтересовал взгляд Наза: это был взгляд человека, который, как и сам Ати, сделал волнующее открытие: религия может основываться на противоположности истине и в силу этого стать ярым охранителем изначальной лжи.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий