Золотой империал

Книга: Золотой империал
Назад: 4
Дальше: 6

5

Какое-то царство серого цвета…
Редкие автомобили невзрачной расцветки, ковыляющие по дрянной мостовой – старомодные, заставляющие вспомнить о золотых семидесятых; малолюдные днем улицы, оживающие только два раза в сутки: утром около восьми и вечером около шести. В эти часы их заполняют огромные толпы серых, однообразно одетых людей. Поутру людской поток понуро бредущих словно на эшафот одинаковых, как близнецы, жителей стремится в одну сторону, туда, где за невысокими кирпичными стенами с колючей проволокой поверху скрываются заводы (прошагав однажды в общем потоке до того места, где толпа вливалась в одноэтажный домик со стеклянными дверями, прилепившийся к кирпичному забору, Петр Андреевич разглядел лаконичную вывеску под стеклом: «Ремонтный завод, г.Хоревск»), вечером, заметно повеселев, – обратно домой… Все как в запрещенных на территории Империи книгах англичанина Оруэлла, читанных еще во время учебы, по специальному допуску. Город всеобщего счастья…
Черт, что же это за край такой? Слава богу, люди вроде бы одеты так же, как и в России, не выделяешься на их фоне… Ерунда, это ведь и есть Россия, вот только какая?
Городок, конечно, еще более съежился, стал как-то ниже, грязнее, неухоженнее, что ли, если можно так выразиться. Но вот электростанция – на прежнем месте, даже труб у нее столько же. Нонсенс. Больше – никакого сходства!
Где многоэтажные дома новостроек? Где вычурные, «Алексеевский ренессанс», особнячки нуворишей, фарфоровых и мучных королей, занимавшие целый квартал? Где наконец монументальное, позапрошлого века, здание городского Дворянского собрания – первая достопримечательность Хоревска? Где на центральной площади перед Городской думой памятник благодетелю города Алексею Второму, при котором он и расцвел? Там и Думы-то нет… Только какое-то невзрачное трехэтажное зданьице с фасадом, украшенным огромным мозаичным портретом лысоватого лобастого мужчины с плутовским прищуром и интеллигентной бородкой а-ля Чехов, выдержанным в красно-багряных тонах. А еще– громадный, метров десять высотой, серый бетонный памятник той же вроде бы личности на кирпичном пьедестале, выполненном в виде длинной трибуны. И всюду эти выцветшие и ярко-красные флаги разной степени ветхости: где с синей полосой по древку, где просто красные с золотистой эмблемой вверху… Серое и красное…
Петр Андреевич разглядел эту эмблему подробно в центре какого-то значка варварской формы, отдаленно напоминающего привычные полковые, изображенного возле названия пожелтевшей газеты, найденной в новом убежище.
Знак, – что-то вроде венка из колосьев, наложенного на зубчатое колесо и увенчанного знаменем с литерами СССР, – помещался рядом с другим, похожим, но с профилем того же лысоватого субъекта и надписью на знамени ЛЕНИН. Скрещенные серп и молоток – масонская эмблема, не иначе, особенно если учесть пятиконечные звезды-пентаграммы, щедро рассыпанные везде и всюду – от фасадов домов и решеток оград до обложек журналов и почтовых карточек, выставленных в газетных витринах. Даже на пустом спичечном коробке, который ротмистр, оглянувшись, подобрал на снегу, была изображена красная звезда с той же эмблемой в центре под лаконичной надписью: «23 февраля».
Да и сами-то газеты: упомянутый уже «Челябинский рабочий», «Правда», какая-то еще «Комсомольская правда», «Ленинское знамя», «Труд», «Советский спорт» с теми же и другими знаками перед заглавиями… Даже «Красная Звезда», посвященная, видимо, будням местных военных, но, увы, Чебрикову попал в руки только ее обрывок… Единственное знакомое название – «Сельская жизнь», да и то не знакомый глянцевый журнал о жизни поместного дворянства, а черно-белая газетенка на плохой бумаге все с теми же знаками. А заголовки статей и рубрик? «Вести с полей», «Человек труда», «Международная панорама», «Трудящиеся всего мира встречают юбилей…» А совершенно дикая орфография? Неужели он не болен, не бредит, а попал в самую настоящую утопию Томаса Мора, Томазо Кампанеллы, Роберта Оуэна или Карла Маркса? У руководства страной – рабочие и крестьяне, дворянства и купечества нет и в помине, страшно подумать– сам Государь…
– Под ноги смотри, козел! – Вырвал Чебрикова из задумчивости визгливый голос какой-то женщины с огромными кошелками. – Зальют зенки с утра пораньше и шляются, тунеядцы.
Совершенно плебейский тип: одутловатая темно-красная в синеву физиономия, какое-то невообразимое серо-буро-малиновое пальтецо, раздутое на необъятных бедрах и не менее обширном бюсте, бесформенная вязаная шапочка-берет, кожаные сапоги на каблуке… Не иначе – представительница пролетариата, управляющего страной. Неудивительно, что страна выглядит настолько убого.
А цены? Вы бы только видели цены в магазинах с почти пустыми витринами! И везде таблички: «По талонам». Какие талоны? Что это такое? Пресловутый коммунизм по этому еврейскому экономисту Марксу? Или коммуна по Оуэну? А может, «Город Солнца» по Кампанелле?
Чебриков вздохнул и длинно сглотнул голодную слюну, глядя на витрину очередной продуктовой лавки с лаконичным названием «ХЛЕБ». Хоть бы вон тот сероватый рогалик или страшную с виду буханку хлеба – вторая неделя как иссяк скудный сухой паек, обнаруженный в одном из карманов куртки-самобранки. Дней восемь как вообще не ел человеческой пищи, только какие-то полусгнившие овощи, выкопанные из-под снега в огороде, терпкую рябину и вяжущие во рту мелкие яблочки-ранетки, забытые на деревьях в окрестных садах… Страшно сказать: на кота-Шаляпина поглядывал уже не только с эстетическим, но и с гастрономическим интересом! Обойму патронов из «вальтера» извел на голубей, благо глушитель имеется, но охота не оправдывает себя: патронов маловато, а с чем он еще здесь столкнется – неизвестно. Или оставить всего один – напоследок…
«Прекрати, тряпка! – скомандовал себе ротмистр, решительно отходя от заманчивой витрины. – Не на необитаемом же острове в самом деле! Вспомни ту операцию в Виргинии: там небось круче приходилось!»
«Круче не круче, а там все было понятно: тут мы – тут янки! – встрял какой-то посторонний голос. – И никаких там политесов: что видишь – твое, по вечному закону войны… А здесь? Тоже по закону войны поступать? Как Кавардовский?»
«Ни в коем случае!..»
Ну все – начал спорить сам с собой – считай, поплыл… Как же есть-то хочется! Полный карман денег– в том, привычном, Хоревске автомобиль мог бы купить запросто, и не дешевый, а здесь… Хоть бы внешне походили имеющиеся в наличии монеты и бумажки на здешние! Так нет: все не так – и размеры и цвета.
Петр Андреевич выудил из кармана подобранную на улице (обронил, видать, кто-то) тускло-серую монетку, явно не серебряную, а из какого-то белого сплава. «15 копеек 2001» – видимо, год выпуска. Размером походит на привычный пятиалтынный, но лишь размером, а изображения совсем не те… Вместо двуглавого орла – разлапистый, напоминающий краба герб в виде земного шара, окруженного венком из колосьев, густо переплетенных лентами, и та же загадочная аббревиатура СССР внизу. Не стоит и упоминать, что поверх земного шара распластался тот же символ – скрещенные серп и молоток. Эх, еще бы купить можно было что-нибудь на эту денежку!
В голове сам собой начал складываться список продуктов, которые на пятнадцать копеек ротмистр Чебриков мог бы приобрести в настоящем Хоревске: хлеб, молоко, шоколад или что-нибудь мясное, сто граммов водки… Тягучая слюна переполнила рот и, оглянувшись, не видит ли кто, граф точным плевком отправил излишки в замусоренную железную урну. Слава богу, хоть на этом ржавом ящике на шарнирном креплении свою эмблему не приварили!
От неожиданно раздавшегося над головой рева мощных двигателей ротмистр присел и привычно завертел головой: а ну как шарахнет ракетой…
Самолет, пронесшийся почти над самыми крышами, ничем не шарахнул… Мощный реактивный истребитель типа «Горыныча» самолето-строительного концерна «Дукс», хищный, с двумя высокими килями, произвел на пробудившегося в Петре Андреевиче военного гораздо больше, чем виденные на улицах автомобили.
Не вяжется как-то: самые современные самолеты и пустые прилавки. Может быть, какая-нибудь иностранная оккупация? Нет, на крыльях и фюзеляже те же звезды.
Видение, почти фантастическое на фоне окружающей убогости, слегка притупило голод, но, как только летающая квинтэссенция передовой инженерной мысли скрылась за домами, желудок сразу напомнил о себе.
Хотя бы банальный бутерброд: ломтик черного хлеба, намазанный маслом и украшенный…
Все, хватит о съестном! Где же взять местных денег? Банк ограбить, что ли? Так не встречал ведь еще ни одного… Может быть, пройтись на рынок?
Рынок в здешнем, потустороннем Хоревске располагался на месте церкви. Рынком в прямом понимании назвать его было трудно: невысокий, красного кирпича забор с башенками а-ля Кремль по углам, навевающий мысли о каком-то фортификационном сооружении (подобными заборами здесь, как оказалось, были окружены все промышленные предприятия, что-то обширное, но невысокое, невидимое из-за ограды, с интригующим и лаконичным названием «База», и даже электростанция), металлические решетчатые ворота… Казалось, местные купцы… тьфу, нет ведь здесь никаких купцов, готовились от кого-то держать оборону. От степных кочевников к примеру. А что? Ротмистр нисколько не удивился бы, если бы здесь кроме утопическо-масонского государства отыскалась бы степная орда, регулярно совершающая набеги на города. Тогда население, организованно укрывшись за кирпичными стенами… Нет, не клеится! В этом случае должна существовать стена и вокруг всего города… К тому же самолеты… Да и невысоки стенки-то. Умелый всадник легко перемахнет, если скакун привычный, не деревенская кляча.
Глаза ротмистра слегка затуманились при одном воспоминании о верном Хазаре, ахалтекинце чистых кровей, оставленном в Петербурге. Как он там сейчас?..
На вывеске местного рынка красовались те же серп с молотком и звездой и надпись «Хоревский колхозный рынок». Второе слово было, мягко выражаясь, странным, но что делать? Подобными несуразицами здесь наполнено все. Петр Андреевич решительно ступил под гостеприимную арку…
* * *
Торговля была удручающе скудной: всего несколько рядов грубо сколоченных прилавков из потемневшего от непогоды дерева с такими же грубыми навесами, заполненные торговцами едва ли на треть, причем товары были не менее убоги, чем окружающий пейзаж… Пробовать продукты, куркули деревенские, тоже не давали, исподлобья наблюдая за странноватым покупателем, с унылой миной разгуливающим между рядами.
Урчание в животе от вида недоступного съестного только усилилось, и тогда Петр Андреевич, чтобы не бередить себя, испытывая танталовы муки, решил навестить вещевые ряды.
Здесь торговля кипела: были заняты не только все прилавки, точно такие же как и продуктовые, только без навесов (интересно, а дождь их что – не мочит?), но и грязный снег вокруг, застеленный тряпьем всевозможных цветов так, чтобы оставить только узкие проходы для покупателей, которых было чуть ли не в десять раз больше, чем продавцов. Продавалось и покупалось все, начиная от совершенно новой одежды с неоторванными еще фабричными ярлыками, довольно красивой фарфоровой, фаянсовой и керамической посуды и запчастей, по виду автомобильных, до сущего барахла типа старых помятых чайников и явно отвернутых где-то в подъездах видавших виды дверных ручек. Всякого рода электродетали, лампочки, аляповатые шкатулки, шестеренки и подшипники, копилки в виде кошек и поросят рядом с живыми, едва прозревшими пискливыми котятами сомнительной родословной в старой меховой шапке, разномастные непарные туфли, слесарный, устрашающего вида и навевающий мысли о средневековой инквизиции инструмент… Какой-то чернявый смуглолицый паренек в вязаной шапочке, натянутой по самые глаза, толкнув будто невзначай плечом, вполголоса, глядя куда-то в сторону, предложил «шмаль»… Похоже, здесь ротмистру Чебрикову делать было вообще нечего. Пора домой, нагулялся…
И вдруг граф замер с поднятой ногой. Что-то знакомое почудилось ему на прилавке перед только что пройденным продавцом. Вот оно!
На грязно-зеленой холстинке, похоже, лоскуте от какой-то военной одежки, дослужившей до обтирочного материала, среди разнообразных значков и монет, разложенных рядками и насыпанных в круглую жестянку вроде коробки из-под леденцов-монпансье, выделялся большой серебряный рубль с двуглавым коронованным орлом…
* * *
Не чуя под собой ног, Петр Андреевич летел домой, сжимая в руках два наполненных под завязку пластиковых пакета с ручками (а удобно, кстати, придумано, нужно будет запомнить!), украшенных какими-то аляповатыми рисунками, причем на одном – та же красная пятиконечная звезда с серпом и молотком и еще одна непонятная аббревиатура ДОСААФ.
В пакетах была самая разнообразная снедь: куриные яйца, поштучно завернутые в клочки газеты, и сметана в закрытой бумажной крышкой стеклянной банке, сырая ощипанная курица (нужно будет запечь в золе!) и полведра замечательной картошки, домашний творог и баночка с медом… Не забыть про бутылку какой-то непонятной «Столичной» водки (продавец клялся-божился, что она почему-то «не паленая»), купленную из-под полы у какого-то разбитного небритого мужичка в плоской кожаной кепке, когда-то синей стеганой куртке, распахнутой на голой груди, защитного цвета брюках-галифе, заправленных, правда, не в сапоги, а в какие-то обрезанные чуть ли не по щиколотку валенки… Только хлеб и соль пришлось купить в магазине у скучающей толстой продавщицы, равнодушно читающей за прилавком какую-то растрепанную книжицу, на мягкой обложке которой полуобнаженную красотку страстно обнимал жгучий латиноамериканский мачо.
И все это богатство – за обычный серебряный полтинник! Нужно было видеть, как загорелись глаза у пожилого очкастого торговца, только что дремавшего с открытыми глазами – у его прилавка покупателей что-то не наблюдалось вообще, – едва он завидел шлепнувшуюся перед ним на тряпку монету. Каким-то шестым чувством Чебриков вмиг уловил, что это – коллекционер из завзятых и его уже просто так не отпустит. Услышав цену и сопоставив ее с цифрами, только что виденными на ценниках, граф, словно заправский биржевой маклер, смело поднял ее впятеро и тут же понял, что продешевил: нумизмат – так, вроде бы, называют сдвинутых на всякого рода медяках – тут же вытащил из-за пазухи ворох мятых купюр, отсчитывая требуемую сумму…
Теперь жить стало веселее, особенно если принять во внимание еще не менее четырех-пяти десятков кругляков разного достоинства, побрякивающих в кармане! Там даже памятный рублевик есть – к десятилетию правления его императорского величества Николая Александровича. Наверняка еще дороже обойдется. Это если не считать двести пятьдесят рублей золотыми пятерками и десятками в бумажнике. Эх, жизнь моя жестянка, как говорят блатные! А еще стреляться хотел не далее чем утром, идиот малахольный!
А это что? Книжная лавка? Может, найдется что-нибудь по истории этого проклятого, перевернутого вверх тормашками мира?
* * *
Пенсионер Колосков тоже летел домой словно на крыльях, едва дождавшись ухода странного прохожего, продавшего странную монету буквально за копейки, чтобы покидать в видавшую виды сумку свое барахлишко.
Егор Кузьмич считался в городе нумизматом со стажем, хотя в последнее время был вынужден потихоньку распродавать свою коллекцию по причине черных времен, наступивших после кончины дражайшей половины, Елизаветы Александровны, прошлой осенью, да и вообще… По мерзости жизни, не располагающей к занятию нумизматикой и прочими возвышенными материями… Продавал на барахолке он, конечно, всякую ерунду: сердце кровью обливалось трогать самое ценное, собранное с огромным трудом и напряжением всего семейного бюджета в относительно сытые доперестроечные годы. Жорка Конькевич, Борода, давно уже зуб точит и на рубль Иоанна Антоновича, и на сибирский пятак 1763 года с гуртовой надписью, и на пробный никелевый пятнадцатикопеечник 1916-го… Нет, пока с голоду еще не помирает, шиш ему, шустрому!
Что же за невидаль сегодня с неба свалилась? Серебро – это точно, не обманка какая! Серебряный полтинник. Никакой это не новодел, это просто так, чтобы лоха провести, Кузьмич плел странному мужику околесицу. Не на коленках делан, видно качество за версту. Для специалиста, конечно… Эмигрантский выпуск? Похоже на то. Откуда в России мог взяться Александр IV, да еще бритый, похожий на актера Броневого, Мюллера из «Семнадцати мгновений»? Да и дата «1989»! Только эмигранты на такое могли отважиться… Уж не знаю, как в Союз попала такая вещь. Вещь «тяжелая»… Надо будет к Жорке наведаться.. Как там его телефон рабочий: 34-45 или 45-34? А, ладно, спрошу, язык не отвалится…
Назад: 4
Дальше: 6
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий