Золотой империал

Книга: Золотой империал
Назад: 16
Дальше: 18

17

Утро выдалось солнечным, и о вчерашней непогоде напоминали только наметенные за ночь сугробы чистейшего снега, которые весело разгребали высыпавшие на улицу горожане, приветливо улыбающиеся встречным незнакомцам.
Разбудив поутру спутников, накормив, напоив и даже слегка опохмелив, Берестов вывел их на прогулку, точнее, пешую экскурсию по городу. Кормили и поили, естественно, фрау Штайнбек с дочерьми, но Сергей Владимирович принимал в этом процессе самое деятельное участие, отдавая направо и налево ценные указания, на которые, впрочем, почти не обращалось внимания.
Старик, переодевшийся в местный костюм – нечто вроде короткой дубленки, узкие клетчатые брюки, заправленные в низкие сапоги с широкими голенищами и слегка загнутыми носами и, главное, настоящую тирольскую шляпу с петушиным пером, – разительно переменился, став как две капли воды похожим на встречных бюргеров.
По тому, как раскланивались с герром Беррестоффом немцы, встреченные на узеньких улочках городка, чувствовалось, что он здесь не только не чужак, но свой и весьма притом уважаемый человек. При встрече с некоторыми из аборигенов Сергей Владимирович только слегка приподнимал свой экзотический головной убор, с другими – останавливался перекинуться парой-другой фраз на трескучем местном диалекте, а с двумя-тремя – обменялся крепким рукопожатием и скупым мужским объятием, словно с добрыми друзьями.
– Вы, я вижу, тут весьма популярны! – с улыбкой заявил Чебриков, после того как Берестову с трудом удалось отбиться от парочки приятелей, пытавшихся затащить его со спутниками в подвальчик с красноречивой вывеской над дверью.
Живописное полотно, изображающее пивную бочку с высовывавшимся из-за нее малиновым, в цвет щек и носов завсегдатаев, клешнястым раком, а особенно готическая надпись, аршинными буквами гласившая «Bei dem roten Krebs» , не оставляла вообще никаких сомнений в том, что именно ожидало путешественников, поддайся они на провокацию.
– Есть немного, – скромно признался старик, вытаскивая из кармана пригоршню мелочи, чтобы купить с лотка румяной на морозце молоденькой торговки что-то вроде красного леденцового петушка на палочке. – Я ведь здесь не первый раз…
– Да мы уже поняли.
Петушок, при ближайшем рассмотрении оказавшийся все тем же упитанным ангелочком, причем целившимся куда-то из крошечного лука, был тут же торжественно вручен Вале, зардевшейся от такого знака внимания ничуть не хуже лакомства.
Отвлекшись на величественный готический шпиль, увенчанный строгим католическим крестом, показавшийся над заснеженными крышами домов, Николай не сразу обратил внимание на робкие подергивания за рукав. Обернувшись наконец, он увидел умоляющее Жоркино лицо под чалмой свежей повязки и расхохотался от души.
– Что, тоже херувимчика сахарного захотел, дитя великовозрастное?
– Во-первых, не херувимчика, а амурчика, если на то пошло, – обиделся Конькевич, отпуская рукав александровской куртки. – Это Амур из лука стреляет, а херувимы поют. А во-вторых, – прошептал он на ухо другу, – попроси у старика мелочь, а… Посмотреть хотя бы…
Николай понял, какое нетерпение сжигало сейчас душу нумизмата, и обратился к Берестову, который, оживленно жестикулируя, объяснял внимательно слушавшим его Чебрикову и Вале (робко, украдкой облизывающей при этом леденец и напоминающей этим школьницу) что-то о возвышавшемся в центре небольшой площади конном памятнике какому-то суровому бородачу с длиннющим мечом в руке.
– Сергей Владимирович! Можно вас прервать?
Старик тут же весь обратился в вопросительный знак.
– Не одолжите ли на минутку немножко мелочи этому нерешительному молодому человеку? – Энергичный кивок в сторону темно-бордового Жорки, не знавшего куда и деваться от смущения. – Он, понимаете ли, монеты коллекционирует и горит желанием взглянуть на местные.
– Да ради бога! Бери насовсем! – Берестов щедро выгреб в подставленные ладони Конькевича, вздрагивающие от вожделения, всю металлическую наличность из своего глубокого кармана. – Надо будет еще Лизелотту… фрау Штайнбек, то есть, попросить, чтобы в кассе поглядела. Тут, понимаете, город пограничный: монет разных ходит – пропасть! И местные, и с Запада, и с Востока… Я, помнится, тоже поначалу дивился, как они с таким разнообразием управляются, а потом привык. Вот, смотри: местные, бергландские то есть, пфенниги и грошены… Вот это – талер, а этот маленький – крейцер Ландсгерхейма… Епископство тут одно – километрах в ста на северо-запад. У них гульдены, как наши рубли, а делятся на крейцеры, словно на копейки… Серебра в ходу много, но оно, знаете, в большинстве препаршивое. Пробовал я как-то сделать из шестикрейцеровика фленбергского блесенку на щуку, да медь там так и сквозит. Выбросил… А вот – алтынстанский таньга. Видишь: тугра ихнего правителя Бастаган-хана?..
Поначалу увлекшиеся разглядыванием невиданных денег путешественники быстро охладели к ним, чего нельзя было сказать о Конькевиче. Сергей Владимирович, видя неподдельный интерес нового друга, даже сбегал в соседнюю лавку с позеленевшим кренделем над дверью разменять золотой дукат и, притащив через пару минут целую суповую миску разнообразнейших медяков и серебрушек – не менее двух килограммов весом, – вручил все это богатство ошалевшему от счастья нумизмату.
– Только тарелку герр Хорнштейн просил вернуть, не разбей случаем…
– Простите пожалуйста, господин Берестов, – снова прервал старика ротмистр. – А здесь, в Бергланде, какая форма правления, я что-то не понял?
– В Бергланде? Так маркграфство же Бергланд, я, помнится, говорил… Пограничное графство то есть. Потомственное владение маркграфов Айзерненбургов. Нынешнего Людвигом-Христианом Девятым кличут, а владеют они Бергландом аккурат триста пятьдесят лет.
– Глядите! Глядите! – Валя, забыв про своего недолизанного амурчика, возбужденно указывала куда-то вверх.
Из-за крыш домов величественно выплывала сверкающая на солнце махина.
– «Император Рудольф», – пояснил Берестов, задрав, как и все остальные, голову. – Дирижабль рейсовый. По маршруту Франкфурт-на-Волге – Пекин два раза в неделю летает.
* * *
В замке заскрежетал ключ, и после небольшой, как обычно, заминки дверь заскрипела, открываясь.
«Проверяет, сволочь! – злобно подумал Виталий, лежащий на скрипучей деревянной кровати отвернувшись к стене. – Хитрый волчара…»
Кавардовский наконец заглянул в комнату:
– Вы спите, подпоручик?
Лукиченко не откликнулся, прикинувшись спящим – общение с Князем, двуличным и коварным, делалось для него настоящей пыткой.
Порой ему казалось, что было бы лучше, если бы сумасшедший бандит прирезал его в первый же день знакомства своим страшным ножичком, с которым не расстается ни днем, ни ночью, или не стал вытаскивать тогда на водохранилище из промоины во льду… И в то же время лейтенант хорошо знал, что никогда бы не согласился пожертвовать своей жизнью, единственной ценностью, которая у него осталась…
Кашель – прощальный подарок задавленной, но, в отсутствие каких-либо антибиотиков, так и не вылеченной до конца болезни, как всегда, подкравшийся незаметно, скрутил его в длительном мучительном припадке, заставив против воли вскочить с ложа.
– Э-э, господин Лукиченко, – протянул Кавардовский, сидевший у стола в верхней одежде. – Что-то не идет вам на пользу здешний климат. Как бы в чахотку не перетекла ваша простуда.
Своей участливостью, а главное, отпущенной здесь, в потустороннем мире, изящной бородкой и водруженными на нос очками в тонкой металлической оправе Князь напоминал сейчас провинциального интеллигента. Этакий земский врач или учитель.
– Лучше бы наручник отомкнули, ваша светлость, – хмуро ответил милиционер, немного отдышавшись после приступа и сплюнув в угол мокроту. Показное сострадание, не говоря уже о внешности, его не обманывало, а в последнее время, пугаясь всякий раз, он действительно после кашля частенько ощущал во рту противный привкус крови. – Держите, словно собаку на цепи.
– Ах да, как же я позабыл, – деланно засуетился Князь. – Позвольте ручку, подпоручик.
Пока Кавардовский хитрым ключиком (будь это обычные милицейские наручники, Виталий освободился бы в течение пяти минут), склонившись, отмыкал запор металлического браслета на длинной прочной цепочке, прикрепленной к ножке тяжеленной кровати, лейтенант с глухой ненавистью разглядывал его макушку с едва-едва начинавшей намечаться лысиной. Кирпичом бы тебя по маковке, скотина. Но и кирпича нет под рукой, и вряд ли хватит сил убить с первого раза…
– Ну мы же договаривались, господин Лукиченко…– протянул бандит, заметив свежие царапины на металле возле замочной скважины. – Что вы, как малое дитя, право. Открыть все равно не откроете, а замок испортите: придется тогда цепь с собой таскать. На заказ ведь сделана – не распилить.
Похоже, Князь сегодня находился в приподнятом настроении, что за несколько недель пребывания в этой дыре наблюдалось не часто.
Виталий смутно помнил сам процесс перехода на эту сторону.
К тому моменту, когда, по словам Кавардовского, ворота открылись, Лукиченко уже день метался в бреду, то выплывая из него на грешную землю, то снова проваливаясь в кошмарную мешанину реальных и фантастических событий, знакомых людей и страшных монстров… К нему протягивали руки то безголовые покойники, то изжелта-бледная Анюта с зияющей на тоненькой шее страшной черно-багровой раной, то хохотал в лицо некто горбоносый и краснолицый с козлиными рожками на выпуклом морщинистом лбу, то брезгливо кривил губы капитан Александров…
Средневековый европейский городок, похожий на виденные в прибалтийских фильмах, возникший внезапно перед глазами, Виталий посчитал одним из кошмаров. Тем более что после утомительного пешего перехода по снежной целине он мечтал только о том, как бы прилечь (безуспешно пытаясь это проделать всю дорогу, что пресекалось, впрочем, в зародыше заботливым Князем) и обхватить зябнущими ладонями кружку с кипятком… Поэтому, проснувшись в один прекрасный момент от назойливого колокольного звона в тесной комнатушке, окно которой выходило на какое-то темное здание с готической крышей, увенчанной флюгером в виде вычурного дракона, испытал настоящий шок.
Прямо под окном комнаты – как оказалось впоследствии, номера в блаукиферской гостинице «На Ратушной площади» (не самой, между прочим, захудалой) – при огромном стечении народа совершалась самая настоящая казнь!
На высоком деревянном помосте под самой натуральной виселицей коренастый палач в пурпурном глухом капюшоне только что поставил трясущегося молодого человека, почти подростка, на табурет и теперь, накинув на худую шею приговоренного широкую петлю, деловито выбирал слабину веревки.
– Стойте! Прекратите это безобразие! – Забыв про все, едва стоящий на ногах Виталий всем телом, как огромная муха, колотился в оконное стекло, безуспешно ища и не находя задвижку. – Это же преступление!
В глубине сознания билась мыслишка, что, возможно, он каким-то чудом попал на съемки исторического фильма, но слишком уж деловито и, судя по всему, профессионально действовал палач, а камеры и осветительные приборы отсутствовали…
«Нужно чем-нибудь выбить окно! – промелькнула в одурманенном болезнью мозгу трезвая мысль. – И позвать на помощь».
Пока лейтенант суетливо рыскал по комнате в поисках подходящего предмета, натыкаясь то на старинный бронзовый подсвечник и тремя оплывшими свечами, то на непонятного предназначения сосуд, то на темное деревянное распятие, колокольный звон за окнами оборвался, а толпа восторженно взревела – стало ясно, что все кончено.
Тощая фигура в облегающих черных одеждах, вращаясь на натянутой как струна веревке словно юла, мучительно извивалась в нескольких сантиметрах от дощатого помоста, отчаянно пытаясь дотянуться до него кончиками пальцев босых ног, а толпа восторженно ревела, подбрасывая в воздух шапки и трости.
Сознание, дав Виталию досмотреть до конца кошмарную сцену, наконец милосердно оставило его…
– Хочу вас обрадовать, подпоручик, срок вашего вынужденного заключения, кажется, подошел к концу!– Звук голоса Кавардовского вырвал милиционера из тягостных воспоминаний. – Радуйтесь: завтра, самое большее – послезавтра мы выступаем в путь.
– А в чем дело? Вы достаточно насладились дикими нравами этого городишки? – съязвил лейтенант, массируя натертое браслетом запястье изрядно похудевшей руки. – Или уже собрали все, что плохо лежит?
Насколько мог понять постепенно оправившийся после тяжелой болезни Лукиченко (молодой крепкий организм взял свое, несмотря на практически полное отсутствие лекарств), Князь развернул тут бурную деятельность, исчезая на день-два, порой ночами, постоянно притаскивая в дом увесистые пакеты, выскакивая на отрывистый стук в дверь, без сомнения условный… Один раз милиционер, на свою беду, застал его врасплох отстирывающим в тазике чужую кровь со своей одежды и был избит осатаневшим головорезом жестоко, едва не до полусмерти. Призрак проклятой виселицы, торчавшей перед ратушей в назидание возможным правонарушителям, все чаще вставал перед Виталием в ночных кошмарах: вряд ли здесь, казня преступников со средневековой непосредственностью, делали скидку их пособникам.
– Нет, подпоручик, просто наши друзья собрались на днях выступить в путь. А нам, – Князь выкладывал и выставлял на стол принесенную с собой снедь, между делом вскрывая банки, откупоривая бутылки и аккуратно нарезая изящными ломтиками хлеб, колбасу и ноздреватый сыр. Пользовался он при этом своим любимым ножичком, как всегда острым, словно бритва парикмахера. – Особенно задерживаться здесь тоже не стоит.
* * *
– А все-таки, Сергей Владимирыч. – Жорка не отставал от Берестова с вопросами. – Чем вы здесь так прославились, что весь город вас знает?
– Да так…– темнил старик, уходя от прямого ответа. – Приторговываю я тут кое-чем…
Ротмистр остановился и, повернувшись к «миропроходцу», сурово сдвинул брови:
– Надеюсь, это кое-что не относится к разряду наркотических средств или чему-нибудь подобному, господин Берестов?
– Господь с вами, Петр Андреевич! – замахал на него старик. – Страсти какие говорите! Не буду я на старости лет с заразой этой связываться.
– И все же!
– Да табак я, табак им привез! – сдался «миропроходец», опасливо отодвигаясь от ротмистра.
Оказалось, что в этом мире, открывшем заокеанские континенты слишком поздно, курения в привычном смысле так и не узнали. Пользовалась широким спросом дурманящая (скорее всего тоже с чем-то наркотическим) жевательная смесь индийского и среднеазиатского происхождения, применялся для курения гашиша, хоть и запрещенного, но не очень строго, кальян, но самокрутку свернуть было просто не из чего, да и не находилось желающих.
Естественно, выпускающий изо рта клубы ароматного дыма пришелец вызвал всеобщий интерес. Лет на двести раньше его конечно же ждал бы костер или в лучшем случае плаха, но теперь… Просвещенные бергландцы, попробовав курева щедрого на первых порах Берестова, пришли в восторг. Еще бы: если примириться с вызывающим по первости отчаянный кашель дымом, то эффект выкуренной сигареты был сравним с доброй кружкой крепкого пива! Однако Сергей Владимирович тут же столкнулся с чуждым благотворительности нравом своей подруги.
Харчевня тетушки Штайнбек (по совместительству также и постоялый двор) мгновенно превратилась в курильню. За умеренную плату каждый посетитель кроме кружечки пива, стопки настойки и приличной закуски мог теперь насладиться и трубочкой, набитой руками одной из дочерей трактирщицы. Нужно ли упоминать, что первая в Бергланде трубка была также изготовлена золотыми руками «миропроходца»?
Привлеченный новыми ощущениями городской люд тут же потянулся в гостеприимный дом под вывеской, украшенной дымящейся трубкой, немало увеличив доход трактира и благосклонность вдовой трактирщицы к приблудному иностранцу.
С властями, мирскими и духовными, проблем не возникло: герр Рейндорф, бургомистр Блаукифера, приходился почтенной Амалии Лизелотте Штайнбек кумом, а пастор Циглер, мужчина весьма жизнелюбивый и увлекающийся новыми веяниями, стал одним из первых адептов курения в Бергланде…
– О-о, да вы умеете жить, господин Берестов!
– Стараемся помаленьку…– засмущался «миропроходец», польщенный похвалой ротмистра.
Отряд приближался к переходу, противоположному тому, через который они попали в гостеприимный Бергланд.
Задержаться в Блаукифере пришлось на четыре с лишним недели: зима в этом году здесь выдалась снежная, а так как добраться до известной Берестову точки, где существовали другие ворота в иной мир, можно было только по абсолютному бездорожью, приходилось ждать, пока сугробы хотя бы немного сдадут под напором весеннего солнышка. К счастью, вьюга, пришедшаяся на первый день пребывания здесь, оказалась последней.
Проведенное на постоялом дворе фрау Штайнбек время не осталось для путешественников потерянным.
Во-первых, пришел в норму после гостеприимных объятий хоревской милиции Жорка, причем выздоровлению немало способствовала та немалая коллекция совершенно незнакомых ему доселе монет, собранная при содействии доброй фрау Штайнбек и Берестова, являвшегося единственным доступным здесь Конькевичу экспертом по потусторонней нумизматике. Выздоравливающий готов был целыми днями просиживать над разложенными на столе богатствами, без конца перекладывая и сортируя монеты то по незнакомым странам, то по датам выпуска, то по номиналам и рассуждая при этом о будущем каталоге, что должен прославить его имя. Единственным благодарным слушателем оставалась, увы, преданная Валя, неотлучно находящаяся при больном.
Во-вторых, ротмистр, Николай и Берестов выяснили, что тот переход, на который так надеялся Чебриков, здесь отсутствует напрочь.
Возможно, он и существовал на том же самом месте, и даже место это удалось идентифицировать с точностью до двух метров, но находилось оно в девственном лесу, копать в котором, даже если бы земля не промерзла насквозь, оказалось затруднительно.
Старик тщательно пометил место, указанное ему графом (опирающимся не только на память, но и на показания одного из своих хитрых приборов), зарубками на стволах берез, заявив, что после того, как проводит Чебрикова до дома, «вернется и докопается до него, заразы, во что бы то ни стало». Оставалось надеяться, что переход в этом месте отыщется быстро – больно уж живописно и нетронуто выглядела роща.
И в-третьих, Александров решил для себя мучительный вопрос: возвращаться ли назад или последовать за новыми друзьями. В родном мире его в лучшем случае ждало позорное увольнение, затем полунищенское существование изгнанного с волчьим билетом, а здесь по крайней мере ожидались приключения, так как Берестов клятвенно заверил, что доходил до пятого перехода…
– Пришли, кажется, – сообщил внезапно Сергей Владимирович, одновременно сверяясь и со своей картой, и с чем-то, известным только ему, в окружающем пейзаже. – Привал!
Назад: 16
Дальше: 18
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий