Золотой империал

14

– Поспешайте, поспешайте, ребята! – Старик Берестов, прихрамывая и ссутулясь еще больше, чем обычно, торопливо шагал в серой мгле предутреннего тумана куда-то в одному ему известном направлении, ежеминутно тюкая перед собой пешней с заботливо намотанным на руку шнурком и иногда поправляя на спине туго набитый солдатский сидор. – Опоздаем сейчас – придется еще три дня ждать! Сорок семь минут осталось. Поспешайте!
В нескольких шагах за Берестовым брел, пошатываясь, бережно поддерживаемый с одной стороны Александровым, с другой – Валентиной, Жорка Конькевич, на обмотанной бинтами голове которого с трудом держалась шапка с развязанными тесемками. Положенный болезному рюкзак тащил тот же Николай, повесив на одной лямке рядом со своим, надо сказать, довольно увесистым. Последним двигался ротмистр, тоже навьюченный до предела и сжимающий под полой наброшенного поверх куртки брезентового плаща трофейный автомат. Боекомплект к нему, пополненный из запасов Сергея Владимировича, весьма неожиданных, и составлял большую часть поклажи небольшого отряда. Замыкал кавалькаду Шаляпин, словно и впрямь боевое охранение, то с самым деловитым видом забегавший куда-то в сторону, то отстававший немного, будто заметая следы.
Идущий впереди Берестов временами пропадал в плотных волнах тумана, окутывавшего все вокруг, чтобы тут же показаться ярко, словно нарисованный на холсте, а через секунду снова размыться неясным пятном, струящимся в белесых, осязаемо плотных пластах.
– С теплой воды туман гонит, – сообщил своим изумленным спутникам проводник, когда они, только что шагавшие под яркими звездами на тускнеющем предутреннем небе, впервые оказались в плотном, словно молочный кисель, облаке. – С электростанции теплую воду сбрасывают, она парит на воздухе, ну и образуется это марево.
– Блин, словно на Венере! – пробормотал Жорка, когда их с Николаем накрыла очередная волна тумана, в котором нельзя было различить не то что спину хромающего впереди старика, но и вытянутую руку. Спереди слышался только редкий стук пешни, проверяющей прочность неверного весеннего льда, к тому же подмытого теплой водой, а сзади – тяжелое дыхание ротмистра. – Читал я в детстве такую книжицу занятную…
– Молчи, береги дыхалку! – отрывисто посоветовал Александров, поправляя лямку рюкзака, резавшую плечо.
На мгновение из белесого вихря материализовался силуэт Шаляпина, который, по своему обыкновению, внимательно взглянул в глаза людям и снова канул в плотную молочную завесу.
– Боюсь я иногда этого кота, Гоша! – пожаловалась вполголоса Валя, наклонившись к уху Конькевича. – Он будто понимает все.
Жорка не ответил. Ему и самому порой становилось не по себе от пристального, выворачивающего душу наизнанку взгляда необычного животного, особенно после того, как ротмистр рассказал о странном поведении преследователей на Кундравинском болоте.
– Помолчите, Валюша, – буркнул Николай, отлично слышавший все в тумане, переносящем звуки, словно вода, боясь, что простоватая девица обидит топавшего сзади Петра Андреевича, которого кот так здорово выручил несколько дней назад. – Шаляпин плохого человеку не сделает… Только поможет.
И точно: первым определил, что по следу отряда идет погоня, именно кот.
* * *
Самым сложным во всей операции «Призрачный город» казалось освобождение Жорки, прочно застрявшего в кутузке и подозреваемого (читай обвиняемого) сразу по нескольким весьма серьезным статьям: от укрывательства преступника до незаконных валютных операций. Были припомнены также и все предыдущие расхождения гражданина Конькевича с законом, большинство из которых возникло на почве столь нелюбимой советской властью нумизматики. Но, как всегда, помог случай…
После двух дней содержания в крохотной, словно посудный шкаф, одиночке непрекращающаяся рвота, жар и постоянно ухудшающееся состояние здоровья арестованного заставили начальство наконец забеспокоиться, и к Конькевичу был вызван врач, определивший у находящегося в полубессознательном состоянии пациента сотрясение мозга, перелом носа и двух ребер, не говоря уже о разной тяжести ушибах чуть ли не всего тела и головы и отбитой почке. Естественно, признаваться в его избиении никто, как и всегда, не спешил: по мнению работников милиции, задержанный нанес себе все травмы сам, видимо, при падении с койки. Однако, чтобы не усугублять ситуацию, его не мешкая тут же перевели в травматологическое отделение городской больницы, приставив к двери палаты охрану в виде того же незадачливого сержанта, проворонившего Клеща.
Старый знакомый Николая, судмедэксперт Степаныч, сообщил ему эту новость, когда они столкнулись нос к носу в коридоре управления.
Александров, к собственному удивлению, до сих пор оставался на свободе, хотя и был отстранен от всех дел. Видимо, это было вызвано тем обстоятельством, что сбежавший из квартиры субъект, угнавший патрульный «уазик» и прихвативший, кстати, оставленный в салоне каким-то раззявой автомат, до сих пор не был идентифицирован. Задержать его по горячим следам не удалось, а из отпечатков пальцев в квартире, которых было предостаточно, ни одного, совпадающего с двумя, оставленными убийцей на месте преступления (массивная пряжка ремня одной из жертв и обложка записной книжки, выброшенная, видно, за ненадобностью), не оказалось. «Пробитые» через центральную картотеку отпечатки обоих гипотетических преступников ничего не дали, а вердикт гласил ясно и недвусмысленно: «Лица, которым принадлежат данные отпечатки пальцев, на территории РСФСР никаких преступлений и правонарушений не совершали и в базе данных МВД не значатся…» Основным козырем против Николая был рапорт лейтенанта Лукиченко об утаивании последним от следствия важной улики, а именно золотой монеты, но особенно тяжкие последствия он вряд ли повлек бы… Одним словом, капитан пока наблюдал небо через собственное окно, а не через решетку, хотя постоянную слежку чувствовал спиной. Телефон, кстати, тоже, скорее всего, прослушивался.
Собственно говоря, и Конькевичу ничего особенного, кроме хранения нескольких сотен серебряных и парочки-другой золотых монет, вменить было нельзя, но тут уже вступала в силу корпоративная милицейская этика: если имело место сопротивление органам в виде побега и хищения табельного оружия – должен быть и виновный.
Ротмистр, оказавшийся более подкованным, чем доморощенные милицейские филеры, в технике наружного наблюдения, не говоря о сообразительности, уже на второй день, зафиксировав уход из дома через другой подъезд, догнал капитана по дороге на автостанцию. Дальше все было делом техники…
Через очарованную некогда Жоркой медсестру Валентину Лазареву, до сих пор питавшую к неверному обольстителю самые нежные чувства, томящемуся в палате Конькевичу была передана записка, малява по-блатному. В своем послании друзья извещали «узника» о том, что Чебриков на свободе, с таинственным «миропроходцем» установлен контакт, а главное, чтобы он продолжал изображать тяжелые последствия сотрясения мозга и не унывал: его непременно освободят, причем в самое ближайшее время.
Вызволять Жорку было решено в ночь перед проходом на ту сторону, так как старик Берестов утверждал, что проход открывается раз в три дня, но в определенное время, которое он давным-давно установил опытным путем, равно как и продолжительность периода открытых дверей. Ближайшее открытие должно было состояться через день, в семь тридцать три утра с какими-то незначительными секундами.
Оставшееся до акции время ушло на подготовку экипировки и снаряжения. Николай, например, по зрелом размышлении, собирался сопровождать ротмистра до другого мира, а там как придется – домой, после всех событий минувшей недели, да еще предстоящего освобождения Конькевича, возвращаться не имело смысла хотя бы в ближайшее время. Карьера стремительно шла на дно, как зачерпнувшая бортом лодка, и цепляться за нее было не просто бесполезно, но и убийственно. В этом мире его ничего не держало, кроме невзрачных памятников на дорогих сердцу могилах.
Освобождение нумизмата произошло просто, буднично и незаметно для окружающих, хотя Николай настаивал на шумном прорыве с боем через приемный покой, предусматривающем обесточивание здания, перерезание телефонного кабеля и нейтрализацию часового. Чебриков по обыкновению вежливо и внимательно выслушал партнера, коротко кивнул опешившим Александрову и Валентине, скинул на снег свою неизменную куртку и кошкой полез по вертикальной стене, на первый взгляд ни на что не опираясь, практически незаметный в своем черном комбинезоне. Еще мгновение – и он, бесшумно отворив на третьем этаже окно, шпингалеты которого, по его просьбе Валентина сдвинула при последнем посещении палаты, исчез в темном помещении, чтобы несколько минут спустя выбраться обратно со свисающим через плечо белым свертком. Нельзя сказать, что спускаться с ношей ему было так же легко, как и подниматься, но и с данной задачей профессионал справился тоже на отлично…
Всю дорогу до дома Берестова Жорка, как и ожидалось, оказавшийся содержимым свертка, только крутил головой и громогласно восхищался мастерством Петра Андреевича.
* * *
– Не отставайте, подпоручик, не отставайте! – Кавардовский понукал бредущего за ним Виталия, словно вьючную лошадь. – Экий вы, право, нерасторопный! Неужели не занимаетесь гимнастическими упражнениями для вящего укрепления тела и духа?
Сил огрызаться у лейтенанта уже не было: все они без остатка уходили на то, чтобы раз за разом вырывать из глубокого снега ноги, проваливавшиеся более чем по щиколотку, так как сверху Лукиченко придавливал груз небольшого, но тяжеленного рюкзака.
Рюкзак этот вечером приволок с собой Князь, появившийся на очередной встрече сразу после возвращения со стрелки с Драконом в более чем приподнятом настроении. Причины удовольствия стали очевидны на следующий день: на окраине города возле ограды ремонтно-механического завода рабочие, идущие со смены, обнаружили небрежно прикрытые разного рода металлическим хламом три трупа: двух известных в городе бандитов и третьего – пожилого человека, пользовавшегося при жизни репутацией совершенно безобидного пенсионера, тело которого, однако, как выяснилось в морге, было густо разукрашено татуировками, о многом говорящими специалистам. Нет нужды упоминать лишний раз, что все трое были лишены жизни хорошо теперь известным в городе способом…
Виталий уже не просто опасался за свою жизнь: страх его полностью парализовал, отнимая какие-либо силы сопротивляться зловещему «приятелю». В ночных кошмарах тот постоянно преследовал лейтенанта, поигрывая своим ужасным кинжалом, не отставая ни на шаг, усыпляя витиеватыми разговорами в стиле романов девятнадцатого века… Дошло до того, что обнародование фотографий его «развлечений» с этой шлюшкой Алехиной стало казаться какой-то незначительной мелочью, а срок за изнасилование – всего лишь бытовой неприятностью. Неизвестно, до чего бы дошел Лукиченко, возможно, и до последнего довода, если бы Князь, появившись вечером через три дня после ареста Александрова с дружком, не заявил, что, как ему ни жаль, а приятное знакомство с господином подпоручиком подходит к концу и пора собираться в дорогу.
– Напоследок я просил бы вас, дорогой Виталий Сергеевич, о небольшом одолжении – всего лишь помочь донести до определенного места некоторую поклажу. – Князь, как всегда, был вежлив и улыбчив. – Сразу после этого вы будете свободны как ветер: забавляйтесь себе на здоровье с прелестной Аннушкой, садитесь на место своего недруга, капитана Александрова, можете даже оставить службу – жить вам будет на что, и весьма безбедно, замечу. Кстати, о капитане: вы знаете, а ведь он тоже собрался завтрашним утром покинуть сей славный городок вместе со своими друзьями: этим еврейчиком и… человеком, который сумел уйти у вас из-под носа не далее как утром третьего дня… Нет, сидите, сидите! – прикрикнул он на Виталия, сделавшего движение к телефону. – До тех пор, пока вы не поможете мне завтра… Нет, уже сегодня, я вынужден буду несколько ограничить вашу свободу.
Договаривал он, уже ловко скручивая руки лейтенанту, совершенно впавшему в прострацию, неведомо откуда взявшимся шнурком. Свободный конец шнурка захлестнул горло Виталия, сделав невозможным не только само сопротивление, но даже и намек на него.
И вот теперь, выполняя волю Кавардовского, лейтенант волок неподъемный рюкзак, уже по весу понимая, что там может быть. Вдали, в тумане, изредка мелькала горстка людей, уходящих в никуда.
Виталий, поддавшись усталости, как ему показалось, всего на мгновение закрыл глаза и тут же почувствовал, как твердь уходит у него из-под ног…
* * *
Туман внезапно исчез, когда группа, ведомая Берестовым, вышла к противоположному западному берегу водохранилища, пологому и поросшему густым камышом, теперь вмерзшим в лед.
– Все, пришли. – Старик, тоже заметно уставший, опустился прямо в снег на одно колено, опираясь на пешню, поднятую жалом вверх, словно рыцарское копье, вынимая из снятого со спины вещмешка видавший виды серый эмалированный термос китайского производства с райскими птицами на боку и откручивая пластмассовый колпачок-чашку. – Осталось девять минут с секундами.
Спутники последовали его примеру.
Они находились возле высокого, напоминающего вытянутую линзу сугроба, белым пятном выделявшегося в свете занимающегося утра на подтаявшем и засыпанном золой, выпадающей из многокилометровых дымных шлейфов пятитрубной электростанции, снегу. Казалось, снег этот был выдут каким-то вихрем из трубы, не видимой глазом.
– В Бергланде опять метет, – буднично пояснил Сергей Владимирович, видя интерес товарищей к непонятному явлению природы. – Оттуда и нанесло. Там ведь климат-то посуровее нашего будет, куда посуровее.
Кот вынырнул из молочно-белой пелены, стеной стоявшей в нескольких десятках метров, и, неторопливо подойдя к скучившимся путникам, независимо уселся в сторонке прямо в снег, тут же невозмутимо принявшись вылизывать вытянутую пистолетом лапу. Ротмистр сразу заволновался и, вытягивая шею, попытался разглядеть что-нибудь в непроницаемой мгле.
– Не успеют, не волнуйтесь, – буркнул Берестов, наливая в желтоватый от времени пластиковый колпачок ароматный чай и протягивая дымящуюся импровизированную чашку благодарно улыбнувшейся Вале. – Им еще до нас полчаса пилить, а может, больше. И то если не заплутают в тумане…
Словно в подтверждение его слов из тумана на пределе слышимости донесся какой-то звук, напоминающий крик.
– Вот, уже и заблудились! – удовлетворенно констатировал старик. – Тут ведь как…
– А как мы туда перебираться будем? – довольно невежливо перебил проводника сгоравший от любопытства Жорка. Ему, конечно, кое-что уже объяснили, но все на бегу, коротко и скупо. – Тут ведь никаких ворот-то нет!
– Конечно нет, – неторопливо промолвил Сергей Владимирович, наливая почти черный пахучий напиток в опустевшую чашку и протягивая ее «болезному» Конькевичу. – Прямо так и пойдем… Да вы сами все сейчас увидите.
Далекий крик повторился.
– Не обращайте внимания. – Старик достал из-за пазухи потертый портсигар из нержавейки с изображенной на крышке охотничьей собакой, сжимающей в зубах подстреленную утку, и, предложив всем, закурил сигарету, вставив ее в черный от никотина самодельный плексигласовый мундштук. – Пусть орут. Неповадно будет за нами ходить.
– И все же, – нетерпеливый Жорка просто по-детски подпрыгивал на месте от нетерпения, так ему хотелось узнать все и побыстрее, – как там?
– Да увидите скоро. – Берестов поднес к лицу руку со старенькими, еще более раннего, чем у Александрова, выпуска «командирскими» на запястье. – Меньше минуты осталось. Давайте собираться помаленьку.
Тон его был будничен, как будто сейчас предстояло усесться в обычный поезд, отправлявшийся куда-то, пусть и далеко, но во вполне известном направлении.
– Действительно, Георгий, – поддержал проводника Николай, сам сгоравший от нетерпения и какого-то подспудного страха, словно в армии, когда предстояло первый раз в жизни прыгнуть с парашютом. – Тебе же сказано…
В этот момент что-то в окружающем мире изменилось, причем это «что-то» почувствовали все, а не только Шаляпин, прекративший свое жизненно необходимое занятие и настороживший уши, уставясь в одну точку. Откуда-то донесся едва слышный звук, похожий на вздох, долетел порыв ледяного ветра, швырнувший в лица сидящим на снегу людям пригоршню колючих ледяных игл.
– Началось, – выдохнул Сергей Владимирович, выхватывая у ротмистра колпачок с недопитым чаем и торопливо увязывая вещмешок.
В воздухе на фоне темной стены неподвижных камышей нарисовался какой-то туманный овал около полутора метров высотой, откуда немилосердно дуло и даже проносилась поземка.
– Вперед! – деловито скомандовал Берестов, мгновенно преобразившись. – Первым идет… Девушка.
– Н-нет! Я боюсь! – затрясла головой Валюша, мертвой хваткой вцепившаяся в Жорку, тоже побледневшего и подобравшегося.
– Иди, родная! Некогда уговаривать!
– Я пойду. – Николай шагнул вперед, закидывая на плечо оба рюкзака – свой и Жоркин.
– Хорошо, – легко согласился «миропроходец», перекрикивая свист бьющего словно из сопла реактивного двигателя ледяного воздуха. – Иди. Только на той стороне никуда не отходи, жди нас.
Николай, увязая в рыхлом сугробе по колено, подошел к туманному пятну, уже успевшему превратиться в вытянутую в его сторону белесую кляксу, и, почему-то зажмурившись, шагнул, высоко поднимая ногу, словно через порог, в снежную круговерть…
* * *
Рюкзак тянул на дно, точно двухпудовая гиря, пальцы, вцепившиеся в кромку промоины, уже отказывались держать, когда из туманного марева выскочил Князь, волокущий какую-то длинную палку.
– Держитесь еще, господин подпоручик? – как всегда он был иронично-вежлив. – Потерпите еще пару минут.
Полуобгорелая деревянная рейка метров трех длиной, опасно потрескивая, просунулась под руки мертвой хваткой вцепившегося в лед Лукиченко.
– Вот я вас и зафиксировал. Потерпите, я там еще кое-что видел…
Ног, болтающихся в ледяной воде, лейтенант уже не чувствовал, холод медленно, но верно поднимался выше.
«Это что, уже конец? Похоже, что так. – Виталий зажмурил глаза, чувствуя, как по заледенелым щекам бегут горячие струйки. – Жалко-то как… Впустую жизнь пролетела…»
Вспомнились родители, крепкие еще, далеко не старые колхозники из-под Харькова, родной, утопающий в зелени фруктового сада дом… Сестра Оксанка, заливисто хохочущая, сидя на завалинке… Лениво струящаяся между сонных берегов речка Батыевка… Как приятно на заре зайти в ее теплую, словно парное молоко, воду… Пробуют голоса лягушки, едва слышно плещутся в камыше окуньки… Благодать… А на том берегу – она… Галюня!
– Эй! Не спать, подпоручик! – Жесткая ладонь хлещет по щекам. – Подъем!
Смерзшиеся ресницы разлепить почти невозможно.
– Не спать!
Сжатые губы раздвигает что-то твердое, больно прищемляя десну, и тут же в рот льется что-то обжигающее…
– Так, так! Глотайте, нечего плеваться.
Раскаленная струйка скатывается по пищеводу, взрываясь в желудке фейерверком. Лейтенант, перекатившись на бок, заходится кашлем.
– Ожили? Молодцом! – хвалит Кавардовский, сидящий в одном свитере, делая долгий глоток из плоской металлической фляжки. – Я всегда говорил, что добрый коньяк делает чудеса! Даже если он местного производства.
Рядом, возле длинного белоснежного сугроба потрескивает костер из щедро наломанного камыша. Лукиченко, укрытый пальто Князя, лежит на пышной подстилке из него же, а его одежда, распяленная на каких-то вешках, сушится у огня.
– Все это хорошо, подпоручик. – Князь, поболтав фляжкой над ухом, спрятал ее в рюкзак. – Но друзей наших мы, увы, упустили. Хотя, будем надеяться, – ненадолго.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий