Золотой империал

Книга: Золотой империал
Назад: 12
Дальше: 14

13

– Ну и куда теперь, граф?
Стряхнув с «хвоста» нерасторопную и явно растерянную неожиданной проблемой погоню, Чебриков промчался по шоссе, слегка заворачивающему в сторону поселка Кундравинка с одноименной железнодорожной станцией. Бросив угнанный автомобиль на опушке по-зимнему прозрачного леска, сразу за последними домами подступающего почти к самой дороге, ротмистр, проваливаясь где по щиколотку, где выше колена в рыхлый, покрытый стеклянистым настом снег, углубился в чащу.
Радовало, что между березками густой гребенкой возвышались молодые сосенки, посаженные скорее всего лет десять—пятнадцать назад. В посадках скрыться будет легче, а если по следу пустят собаку, что маловероятно, в запасе имеются специальные, не слишком приятные для бедного пса сюрпризы.
Рассвет застал Чебрикова в пути. Он старательно избегал редко встречающихся тропинок, пробираясь целиной, а когда впереди замаячило широкое снежное поле с какими-то рыжими разводами, за которым километрах в пяти угадывались невысокие дома со столбами дыма, розоватого в первых лучах солнца, поднимающимися вертикально в утреннем безветрии, опустился на снег у корявого ствола старой березы и вынул из наплечного кармашка куртки маленький плоский бинокль.
Рыжие разводы при ближайшем рассмотрении оказались густыми зарослями сухого камыша приблизительно двухметровой высоты. Болото. Лучшего места для укрытия не найти, тем более что метрах в двадцати от того места, где притаился ротмистр, проходила хорошо накатанная по снегу дорога с двумя глубокими колеями, пробитыми, надо думать, колесами сельскохозяйственного транспорта. Не на лошадях же они здесь ездят, в конце концов: в начале третьего тысячелетия живем, не в девятнадцатом веке! Самолеты реактивные опять же… Жалко только, что не успел друзей расспросить о местных обычаях и загадочных реалиях.
Застегнув все карманы и засунув за пазуху трофей, добытый в автомобиле – короткоствольный автомат со слегка изогнутым магазином, – граф перекатом, по-змеиному направился к своей цели.
Дорога, насколько было видно из леса, подходила к одному из камышовников вплотную и, добравшись до него по скользкому, утрамбованному, как асфальт, снегу с отпечатками разнообразных протекторов, Петр Андреевич, стараясь оставлять как можно меньше следов, нырнул под спасительную сень.
Оказалось, что замаскировался он весьма вовремя: не прошло и десяти минут после того, как граф, умяв снег, не прихваченный настом в густой тени, и застелив его аккуратно сломанным в разных местах, чтобы не нарушать общей картины, камышом, занял наблюдательный пост, из леса показалась реденькая цепочка темных фигурок.
Изображение в окулярах оптико-электронного прибора, по старинке называемого биноклем, было ясным и четким, без малейшего искажения. Чебриков видел, как вышедшие из леса преследователи то бестолково сбивались в кучу, то разбредались далеко в стороны, безнадежно затаптывая следы преследуемого «зверя». Собаки с ними не оказалось, и это увеличивало шансы на благополучный исход дела. Видимо, участники погони кого-то ждали, что объясняло всю их нерешительность.
В ожидании прошло около получаса, Петр Андреевич уже чувствовал, как холод понемногу забирается под одежду, прихватывая вспотевшее, несмотря на все предосторожности, тело. К тому же страшно хотелось пить – сказывался употребленный несколько часов назад алкоголь. Снег прямо перед глазами посверкивал тысячами морозных иголочек, напоминая мороженое, словно перенесенное сюда из детства. Не в силах сопротивляться, ротмистр, отлично понимая, что жажду этим суррогатом влаги не утолишь, захватил пальцами щепоть воздушной снежной пыли и положил на язык. Да, это не крем-брюле…
Видимо дождавшись кого-то или чего-то, преследователи разделились на две группы. Одна направилась вдоль кромки леса к видневшимся из-за деревьев игрушечным на вид домикам (видимо, еще одно «садовое товарищество»), а другая – по накатанной дороге прямиком в сторону Чебрикова.
Автомат уже застыл на утреннем морозце. Устройство оказалось предельно простым: рукоятка затвора, прицельное приспособление, откидной металлический приклад, длинный рычаг предохранителя, переводимый то на одиночный огонь, то на стрельбу очередями, ну и, конечно, спусковая скоба… Глушителя, естественно, никакого – полицейское оружие. В коробчатом магазине двадцать пять – тридцать патронов, не больше, в «вальтере» обойма на двадцать пять и еще две запасных. Преследователей человек пятнадцать… Если вызовут подкрепление, долго ли удастся продержаться? Может быть, сдаться? А дальше что? Как же новые друзья – Георгий, Николай? Как возвращение назад? Как эта сволочь Кавардовский, наконец?
Кучно идущие преследователи, беспечно переговаривающиеся на ходу и, видимо, не подозревающие о засаде, плотно легли в вилочку прицела. До них еще метров триста – триста пятьдесят. Подпустить на сто, и…
А какое он, пришелец из чужого мира, спрашивается, имеет право распоряжаться жизнями здешних людей? Кто даровал ему здесь власть карать кого-то или миловать? Вот Кавардовский, как единственный земляк, – это его прерогатива, именно его, и ничья больше. Этого мерзавца, и в этом мире уже успевшего замарать кровью свои руки, он может покарать с полным правом. Может, если не представится других возможностей скрутить и притащить, хоть на своем горбу, домой, к подножию давно плачущей по Князю виселицы, в руки справедливых судей, облеченных властью, данной им Богом и людьми…
И, значит, что?…
Разрывающийся на части перед неразрешимой дилеммой граф вдруг с изумлением услышал странно знакомый звук, исходящий откуда-то из-за его правого плеча, и медленно обернулся, стараясь не задеть ни единого камышового стебля.
За спиной Петра Андреевича стоял в какой-то невообразимой охотничьей стойке Шаляпин, поджавший переднюю лапку и весь подобравшийся. Остановившиеся глаза с расширившимися до предела зрачками, обращенные в сторону приближающегося «воинства», напоминали стеклянные шарики. От кота исходило даже не мурлыканье, а какая-то низкая, почти неслышная ухом вибрация, казалось передающаяся окружающему камышу, который вдруг под порывом неведомо откуда взявшегося ветерка начал слаженно раскачиваться, наполнив все вокруг шуршанием и похожим на пение сверчка чуть слышным скрипом.
* * *
Виталий, обыскав в присутствии понятых квартиру арестованного Георгия Конькевича и занеся в протокол все нюансы, гордо спустился в сопровождении сержанта Аксакова по замусоренной, препротивного вида лестнице во двор к машине.
Наконец-то над ним не висит вечно недовольный капитан Александров с его мелочными придирками, поучениями и наставлениями. Хотелось надеяться, что настырный капитан вообще навсегда уйдет из его жизни, прекратив отравлять существование и перекрывать дорогу к вершинам карьеры.
«Лейтенант, вы что, зарубежных фильмов ужасов насмотрелись? – вспомнилась нотация Александрова, когда он ногой подкатил к месту отчленения голову убиенного Серепана. – У вас есть хотя бы капля совести, уважения к смерти, наконец?»
А что, в руках он должен был эту мерзость тащить? Нашел дурака! И вот так всегда…
Отправив сержанта в «уазик», лейтенант Лукиченко задержался на мгновение на невысоком крылечке, натягивая тесные перчатки и с наслаждением вдыхая чистый морозный воздух.
Восходящее солнце освещало малую часть двора, оставляя остальное в густой тени, похожей по цвету на разлитые чернила. Вот из этой-то тени и вышел невзрачный человечишка.
– Эй, начальник, закурить не найдется?
То ли утро было таким прекрасным, то ли настроение Лукиченко, перед которым наконец открылись ворота в неведомые дали, заставляло его полюбить чуть ли не каждого встречного, но Виталий, благодушно улыбнувшись, вынул из кармана куртки початую пачку «Шипки», протягивая ее незнакомому прохожему. Скрюченными от холода пальцами незнакомец выудил из пачки сразу две сигареты, отправив одну по зэковской привычке за ухо, и потянулся к лейтенанту за огоньком. Быть щедрым – так до конца: милиционер щелкнул зажигалкой, протягивая недрогнувший в полном безветрии утра бледный огонек мужику, однако блестящий кружочек, вертящийся как живой в заскорузлых пальцах, заставил ошеломленно пальцы разжать.
* * *
Голуби, скоты, видимо, облюбовали этот чердак под место своих международных конгрессов!
Николай, чертыхаясь, едва-едва оттер запачканную в голубином помете полу пальто, как заметил белое пятно уже на брючине. Едкая же, зараза, вещь этот голубиный помет! Наверняка отстирать до конца пятно не удастся – уже пошли разные там химические реакции, напрочь уничтожающие окраску ткани.
Интересно, а как он со стороны смотрится в своем костюме, отмеченном коварными птицами, воспринявшими визит в их убежище в качестве посягательства на личные и заодно уж на общественные права? Вероятно, не самым презентабельным образом, увы…
План, казавшийся после стакана коньяка таким стройным и логичным, в процессе исполнения подвергся немалым корректировкам, вынужденно производимым на ходу.
Во-первых, выбраться из подъезда обычным путем, то есть как и все нормальные люди, через дверь, оказалось делом совершенно нереальным: еще с площадки своего третьего этажа через отродясь не мытое окно, призванное освещать в дневные часы лестницу, Александров безошибочно узнал «тачку», использующуюся в служебных целях для наружного наблюдения. Грязно-белая «четверка» с тонированными стеклами приткнулась у выезда на противоположной стороне двора. Дескать, стою тут, никого не трогаю, сама себе нравлюсь – проходите мимо, дорогие граждане!
Чтобы не мозолить глаза родным сослуживцам – а капитан с вероятностью девяносто девять с сотыми процентов предполагал, кто именно сидит сейчас за рулем, не сводя глаз с третьего подъезда его родной пятиэтажки, – Николай решил, следуя заветам классика марксизма-ленинизма, пойти другим путем.
Другой путь, если отмести подкоп и прыжок с балкона, скорее всего тоже находящегося под наблюдением, лежал через чердак, которым легко можно было пройти до первого подъезда и, не привлекая особенного внимания, выскользнуть из дома. Сказано – сделано. Вот тут и вступило в действие «во-вторых»…
Капитан никак не мог себе представить, что в природе, не говоря уже о с детства знакомом доме, может иметься такое количество «божьих пташек». Видимо, у голубей на случай незаконного вторжения на их территорию существовал точный, скрупулезно прописанный местными пернатыми стратегами и выверенный сизокрылыми тактиками план действий…
Так это или не так, но у Александрова, пробивающегося с зажмуренными глазами и работающими словно крылья мельницы руками сквозь кутерьму крылатых монстров, сложилось именно такое впечатление. Не размениваясь на излишнюю панику, голуби, напрочь отвергая закрепившуюся за ними репутацию птиц робких и миролюбивых (Пикассо даже картину им, паразитам, посвятил, помнится, – «Голубь мира»!), слаженно пошли в контратаку на осмелившегося нарушить их покой чужака сразу же, как только распахнулся люк, ведущий на чердак.
Получив в глаз первым пернатым комком (слава богу, не клювом), несущимся со скоростью пушечного ядра, Николай чуть было не полетел кувырком вниз, на площадку пятого этажа, сумев в последний момент мертвой хваткой зацепиться за сваренную из арматуры лесенку, обрывающуюся в двух с лишним метрах от бетонного пола. В этот момент на него обрушилась вторая волна сизых «камикадзе»…
Теперь, поминая по матушке все голубиное племя, капитан трясся на ледяном сиденье рейсового «пазика», пытаясь привести в божеский вид пострадавшую как от таранных ударов, так и от прицельного бомбометания одежду, вызывая своим видом законный интерес немногочисленных соседей по салону. Со всех сторон наперебой сыпались советы, большая часть которых сводилась к тому, что побывавшее под обстрелом голубей пальто следует выбросить на помойку, равно как и шапку.
Вывалившись из дверей автобуса в Ковригино, Николай вдруг осознал, что наряду с двумя первыми обстоятельствами существует и неожиданное «в-третьих»: прожив всю жизнь в десятке километров отсюда, он совершенно не был знаком с географией сего населенного пункта.
* * *
– Не части, легавый! – Виталий впервые за все их недолгое знакомство видел Князя в такой ипостаси.
Сквозь внешний лоск вальяжного, несколько расслабленного барина, рисующегося своими аристократическими манерами и стилем, впервые проступили жесткая волчья шерсть и смертельно опасные клыки, невольно внушающие уважение к их обладателю.
Нервной пружинистой походкой прохаживаясь по квартире Анюты, Кавардовский, видимо сам не замечая того, словно монах, перебирающий за благочестивыми размышлениями четки, играл своим страшным кинжалом, казалось жившим в его руках отдельной жизнью. Лукиченко, вопреки своему желанию наблюдающего за завораживающей пляской острой словно бритва полосы металла в умелых до артистичности руках, запоздало прошиб холодный пот при одной только мысли, что стало бы с ним, решись он в день знакомства посостязаться в быстроте с ее обладателем.
Алехина, видимо, находилась на прямой связи с уголовником, потому что уже спустя пятнадцать минут после заполошного, почти истерического, звонка милиционера ему была назначена встреча на знакомой квартире. Судя по всему, Анюта, разительно изменившаяся и в обращении, и даже внешне, уже навсегда выбросила из памяти неудачливого сожителя и переключилась на нового хозяина и защитника, вслед за многими предшественницами, последовав древнему женскому обычаю. Quisque fortunae suae faber , как говорили мудрые латиняне.
– Значит, «рыжевье» у них? – Князь замер на месте, не завершив шага, а клинок в его руке застыл, словно изготовленный для броска.
– Да, он точно так и выразился, – заторопился Виталий, чувствовавший, будто стальное лезвие уже входит в незащищенное горло, и всеми силами старавшийся оттянуть роковой миг. – Человек твой… то есть мой, у нас, дескать, отдыхает, все уже рассказал…
– Да не торопитесь вы, подпоручик! – Кавардовский, вернувшийся в свое обычное, снисходительно-барственное состояние, улыбнулся Лукиченко, продемонстрировав безупречный ряд белоснежных зубов, показавшихся тому волчьим оскалом. Замерший на мгновение нож снова запорхал беззаботной бабочкой в его руке.
– Что же это вы прокололись-то так, господин… э-э… Лукиченко?
Князь, беспечно повернувшись к лейтенанту спиной, разглядывал что-то за окном.
«Два раза в спину и один, для верности, в затылок, – пытался разжечь себя Виталий, но рука даже не сделала попытки двинуться к карману куртки, где лежал вынутый заблаговременно из кобуры, уже снятый с предохранителя пистолет с досланным в ствол патроном. – Три выстрела – и концы в воду. Еще и звездочку третью, поди, навесят за опасного преступника… А Аньку потом его же ножичком…»
– Кстати, Виталий Сергеевич, с какой стати вы изменили манеру ношения оружия, а? Карман-то, наверное, уже весь измазали оружейной смазкой? Переложите-ка, переложите пистолет на его законное место.
Пока сконфуженный милиционер неловко запихивал так и не пригодившееся оружие в кобуру, Кавардовский, насвистывая что-то фривольное, раскачивался с каблука на носок, весело наблюдая за этой процедурой.
– Где вы, говорите, данный индивидуум назначил вам встречу? Забил, так сказать, стрелку, по меткому выражению здешних коллег моего приятеля Колуна?
* * *
После полутора часов интенсивного стука в высоченные ворота, обшитые серым от времени тесом – сначала интеллигентно-вкрадчивого, костяшками пальцев, потом от души, кулаком, и под конец агрессивного, сотрясающего прочные створки грохота таранных ударов каблуком ботинка, – Николай сдался. Потирая сбитый до крови о плохо оструганную деревяшку кулак, он уселся на скамеечку у калитки, такую же древнюю, как и ворота, решив дожидаться ответной реакции столько, сколько придется, – хоть до утра.
Кто-то живой дома был – это точно.
Несколько раз в перерывах между ударными упражнениями капитан улавливал едва заметное шевеление занавески на выходящем в палисадник окне, а заливистый лай, судя по несолидному звучанию, небольшой, но предельно злобной собачонки, видимо используемой хозяином не столько в качестве охраны, сколько вместо сигнализации и по совместительству дверного звонка, поднял бы и покойника.
Берестов Сергей Владимирович, шестидесяти двух лет от роду, слава богу, вопреки паническим ожиданиям, оказался жив и здоров, хотя о каком здоровье может идти речь, если учесть три с лишним года, проведенные незадачливым первопроходцем иного мира в рождественской психушке? Несколько лет назад схоронив супругу, искомый обитатель Ковригина жил вдовцом и к тому же настоящим затворником. После «лечения», выхода на пенсию по инвалидности и особенно после смерти жены Сергей Владимирович сделался нелюдимым, целыми днями копаясь в огороде или порой на неделю и дольше пропадая на рыбалке, которой сейчас уделял все свободное время. Никакими призрачными городами и странами он уже давно никого не донимал, на подначки и насмешки не отвечал и вообще жил тихо и незаметно, словно мышь.
Все эти подробности Александрову поведал местный участковый, хорошо знавший капитана и поэтому не выказавший никакой подозрительности. Пожилой старший лейтенант даже вызвался проводить Николая до искомого дома, однако тот вежливо отказался, стараясь не мозолить лишний раз глаза человеку, которого и так бессовестно подставлял по полной программе.
Вот с проникновением в дом вышла осечка.
Солнце уже клонилось к лесу, едва различимому даже с крутого ковригинского берега на другой стороне водохранилища, заставляя сверкать нестерпимым блеском покрытый весенним настом заснеженный простор, и к тому же к вечеру заметно начинало примораживать. Интересно, как долго удастся просидеть вот так, в пальтеце на рыбьем меху и хотя и утепленных, но с довольно тонкой подошвой ботинках? Собака давно уже утомилась и теперь только изредка взбрехивала, демонстрируя невидимому хозяину свою преданность и служебное рвение.
«Буду греться время от времени! – упрямо решил милиционер, по-ямщицки хлопая себя руками в потертых кожаных перчатках по бокам. – Не барин: можно и пробежаться взад-вперед по переулку!»
Буквально через минуту после этой мысли за досками забора, на который капитан Александров опирался спиной, раздался новый взрыв истошного лая, а затем лязгнул дверной запор.
* * *
– Куда это они? – Ротмистр обескураженно смотрел то на принявшего свой обычный вид Шаляпина, как ни в чем не бывало вылизывавшего и без того стерильную шерсть на боку, то на удаляющуюся кучку темных фигурок. – Неужели это вы постарались, господин кот? Как это вам удалось?
Естественно, что все вопросы Чебрикова остались даже без намека на ответ.
Просидев в камышах до самых сумерек, основательно промерзнув даже в патентованной куртке на экологически чистом гагачьем пуху, но так и не заметив ничего подозрительного, Петр Андреевич решил выбираться в более безопасное место, которым ему, несмотря ни на что, все-таки казался город с его тысячами укромных уголков. Опять же, возможно, удастся узнать о судьбе новоприобретенных друзей, к слову сказать, единственных в этом мире, кроме проклятого Кавардовского конечно, с кем он был здесь знаком… Эх, почему же Николай, этот местный полицейский, отказался ехать к загадочному «миропроходцу» Берестову в это загадочное Ковригино сразу? Хотя засада, скорее всего, была организована задолго до вторжения – вряд ли методы работы полиции в этом мире сильно отличаются. Хорошо хоть нужная фамилия прочно впечаталась в тренированную память!
Кот провел весь день в дремоте, удобно устроившись на охапке камыша, предупредительно наломанного графом, только пару раз куда-то исчезнув на некоторое время, но непременно возвращаясь, старательно облизывая роскошные усы. Во второй раз на его лохматом ухе обнаружилось прилипшее птичье перышко, вполне объяснявшее причину отлучек. Разделить трапезу Шаляпин не предлагал, видимо резонно считая, что человеку его добыча вряд ли придется по вкусу. Заметив же, что ротмистр куда-то собрался, кот, внимательно посмотрев человеку в глаза, снова куда-то испарился, на этот раз окончательно. Ни банальное «кис-кис-кис» вполголоса, ни шуршание камышом, действующее на обычных котов наркотически, ни к чему не привели, и Петр Андреевич выступил в путь, вздохнув напоследок: с живым существом было хоть как-то веселее, да и воображаемые соплеменницы Шаляпина не так бы скребли на душе.
До своего прежнего убежища Чебриков добрался поздним вечером, когда улицы города, напуганного недавним убийством, совершенно вымерли. Крадучись, дворами и неосвещенными переулками, ему удалось не замеченным никем прошмыгнуть на окраинную улицу, к своему заброшенному жилищу.
Оставшееся до полуночи время ротмистр провел в наблюдении за домом: не может засада, пусть даже самая-самая профессиональная, не выдать себя хотя бы мелочью. Однако дом был мертв и безмолвен, тяжело наблюдая за человеком глазницами окон, в одном из которых по-прежнему красовалась картонка с портретом звездоносного старика по фамилии Брежнев.
Последние сомнения Чебрикова развеял кот, появившийся из приоткрытой двери и усевшийся на пороге, предварительно вальяжно потянувшись. Новое воплощение оперного баса пристально глядело именно в то место, где прятался граф, будто спрашивая: «Ну чего же ты в дом-то не идешь, человек, а?»
Ротмистр не заставил себя долго ждать, и вскоре в кастрюльке на буржуйке, извлеченной из тайника, куда граф, приобретший поистине бродяжьи привычки, ее хозяйственно припрятал перед уходом, весело булькала вода, а по комнате распространялось живительное тепло.
Назад: 12
Дальше: 14
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий