Зазеркальные близнецы

Книга: Зазеркальные близнецы
Назад: 3
Дальше: 5

4

Бекбулатов проснулся оттого, что заложило уши. Самолет довольно резко снижался, прорывая похожие на взбитые сливки плотные облака. Полет подходил к концу, и Владимир, в силу природной живости с трудом переносящий всякого рода неподвижность, воспрянул духом. Забывшись спросонья, штаб-ротмистр потянулся затекшим от сна в сидячем положении телом и, не удержавшись, чертыхнулся от резкой боли в покалеченных ребрах. Несмотря на бодрость, артистически продемонстрированную перед отлетом Бежецкому, приехавшему в аэропорт проводить друга, и соответствующую моменту анестезию в виде изрядной дозы «шустовки», принятой сразу же после взлета, ребра ныли немилосердно. Срочно требовалось лекарство!
Владимир, на этот раз со всей осторожностью, слегка привстал в кресле, увидел бортпроводницу с внешностью рекламной дивы и призывно пощелкал в воздухе пальцами. Спустя несколько секунд у подлокотника кресла замерла сверкающая никелем тележка, уставленная разнокалиберными бутылками, а сама дива дежурно радушно сверкнула безупречным рядом зубов:
– Коньяк? Шампанское? Сельтерская?
Бекбулатов выбрал «соточку» любимого напитка и, чтобы не выглядеть совсем уж неотесанным мужланом, со всей учтивостью предложил соседке разделить с ним выпивку. По легенде он, казанский промышленник средней руки, имевший деловые интересы по всей России, не был испорчен великосветскими манерами.
Соседка, весьма пожилая дама, держащая на коленях микроскопического мопсика в устрашающих размеров наморднике и хорошо помнящая, вероятно, самое начало позапрошлого царствования, со всем возможным в таком хрупком и немощном тельце возмущением глянула на Владимира так, как будто хотела сжечь его на месте. В ее выцветших до бесцветности глазах читалась такая неприязнь, что Бекбулатов едва не подавился коньяком. Еще бы: здоровенный мужик, явный простолюдин да еще к тому же татарских кровей, способный не только сладко спать в этом летающем гробу, но и поглощать в неумеренных количествах спиртное! Как только таких вообще пускают в аэропланы, да еще в первый класс!
Однако, несмотря на добавку в виде пышущей яростью старушенции, неплохой коньяк быстро возымел свое благотворное действие, и боль в потревоженном боку несколько улеглась. В иллюминаторах уже показался стандартный унылый пейзаж аэродромной зоны отчуждения и замелькали плиты посадочной полосы. Владимир приготовился было к знакомой вибрации, вытрясающей душу, но самолет коснулся земли и побежал, замедляя ход, неожиданно мягко. Видимо, за пару лет, прошедших после последнего визита Бекбулатова в столицу Каменного Пояса, местные власти успели реконструировать аэропорт, по крайней мере, привести в божеский вид взлетку.
Взревели в последний раз турбины, и появившийся на телевизионном экране передней стены салона кинозвездный пилот (явная видеоподделка в угоду некоторым стареющим пассажиркам), белозубо улыбнувшись, сообщил, что самолет авиакомпании «Крылья России» совершил посадку в аэропорту Кольцово города Екатеринбурга, столицы одноименного наместничества, а пассажиров просят… и прочая, и прочая, и прочая.
После некоторой неизбежной в России волокиты подали трап, и пассажиры, дисциплинированно изнывавшие на своих местах, организованно потянулись к выходу. Бекбулатов не торопился, тем более что на гостеприимной уральской земле его никто не встречал. Дабы загладить причиненные соседке неудобства, Владимир галантно предложил ей руку, чтобы помочь выбраться из глубокого кресла, но старушка либо все еще дулась, либо после долгого полета вообще ничего не соображала. Пробурчав нечто вроде «татарского засилья на матушке-Руси», она после нескольких попыток собственными силами покинула не желавшее отпускать кресло и, прижимая собачонку, тоже пребывавшую в прострации, к сухонькой груди, резво засеменила к выходу.
Владимир спустился по трапу одним из последних, по пути привычно выцыганив телефончик у приглянувшейся ему симпатичной бортпроводницы, удачно оказавшейся незамужней. Багажом штаб-ротмистр себя обычно не обременял, в здании аэровокзала делать ему было совершенно нечего, поэтому, не заходя в душный автобус, куда набивались пассажиры, он бодрым шагом направился прямиком на автостоянку, где его уже должен был поджидать «Русско-Балтийский» 550-й серии (гулять так гулять), предусмотрительно заказанный и оплаченный еще вчера в Питере.
Как и следовало ожидать, шикарный автомобиль оказался на месте. Вокруг него, протирая и без того сверкающие детали, суетился парнишка в ярко-зеленой курточке и такой же кепке с эмблемой прокатного агентства. Завидев уверенно приближавшегося столичного даже на вид гостя, мальчишка сорвал кепи и с поклоном почтительно распахнул дверцу авто. Владимир, плюхаясь на прохладную кожу сиденья, лишь важно кивнул ему. Осмотревшись, покрутив руль и пощелкав многочисленными клавишами, Бекбулатов повернул ключ зажигания, сунул рассыпавшемуся в благодарностях парнишке скомканную трехрублевую купюру на чай и рванул с места. В столице Урала у него пока дел не было (сначала работа, господа, а развлечения потом-с…), поэтому сразу от аэропорта он по эстакаде вывернул на нужную ему трассу.
Красавец-автомобиль, едва слышно гудя мощным многолошадным двигателем, мчался по прямому как стрела автобану Екатеринбург – Челябинск, без малейших усилий оставляя позади редкие попутные машины. Несмотря на второй час за рулем, Владимир совсем не утомился. Он любил уральские дороги. Наверное, только здесь да еще в Сибири можно было так отдохнуть за рулем, проносясь на хорошей скорости десятки километров и почти не встречая населенных пунктов. На отличной трассе (продукте дорожного бума шестидесятых, не заковавшего в бетон и асфальт, вероятно, только лесные тропинки и болотные гати) при скорости в сто тридцать километров в час «пятьсот пятидесятый» шел даже не покачиваясь. Как говорится: поставь на капот стакан воды, не прольется ни капли. Увлекшись полетом, а иначе подобную езду и не назовешь, штаб-ротмистр мурлыкал под нос что-то бравурное, хотя на передней панели, естественно, наличествовали и радиоприемник, и проигрыватель с солидной пачкой лазерных дисков, закрепленных рядом в зажиме. Одним из пунктиков Бекбулатова было то, что за рулем он, ярый меломан в обычных условиях, не признавал никакой музыки. На многочисленные вопросы и подначки знакомых Владимир стоически объяснял: «Каждый подданный Российской Империи имеет право на энное количество собственных, только ему присущих заморочек…» На самом деле (и в этом Бекбулатов не признался бы и самому себе) он панически боялся уснуть за рулем, так как именно попса и именно в этих условиях действовала на него как сильнейшее снотворное. При первых же звуках легкой музыки вкупе с гипнотизирующим урчанием мотора перед его глазами вставало страшное видение из раннего детства – «обнявший» столб покореженный автомобиль, сирены карет «скорой помощи», пятна крови на мостовой и страшные слова матери: «Задремал за рулем…» Бр-р-р!
Однако спустя какое-то время Владимир почувствовал некоторый дискомфорт. Устать-то он не устал, но… Завтрак на борту «Добрыни Никитича», подаваемый белозубыми нимфами в голубой униформе, хотя и довольно изысканный, излишней сытностью не отличался и здорового желудка тридцатипятилетнего офицера, причем не кабинетной службы, отнюдь не обременил. Кстати, и другие потребности здоровому организму Владимира были совсем не чужды, а на обочине… Фу, господа, какое плебейство! Поэтому, завидев одну из многочисленных автозаправок вездесущих «Братьев Нобель и Ко», облепленную разнокалиберными палатками и ларьками, как сентябрьский пенек опятами, штаб-ротмистр решительно повернул рулевое колесо.
Мгновение спустя «русско-балтийский» был осажден добрым десятком шустро покинувших свои «гнезда» торговцев, по преимуществу кавказской внешности. Отмахиваясь от гостеприимных генацвале, Владимир швырнул ключи спешившему от здания заправки светловолосому парню в оранжевом комбинезоне и степенно отправился по своим неотложным делам.
Вопреки ожиданиям, сортир на этот раз оказался весьма и весьма «комильфо»… Преисполнившись благодушия, как и любой человек, в очередной раз на своей шкуре убедившийся, что душа, очевидно, располагается вовсе не в том месте, о котором упорно толкуют служители церкви, Владимир не торопясь вымыл руки и, покинув гостеприимное заведение, присел за чистенький столик крохотного кафе.
– Чего пожелает его степенство? – Огромные усы а-ля Тартарен из Тараскона, красная феска на всклокоченной шевелюре крохотного толстячка и неповторимый акцент неопровержимо изобличали в хозяине явного уроженца солнечной Эривани.
Бекбулатов, попыхивая дорогой сигарой, прикуренной от зажигалки, суетливо подставленной услужливым армянином, придирчиво изучил меню и заказал довольно плотный обед, хотя, увы, без доброго вина («Понэмаишь, дарагой, да?»).
Расплатившись, причем щедрые чаевые столичного гостя неожиданно (и весьма точно!) подняли его в ранг «вашего благородия», Владимир снова с удовольствием уселся за руль уже вымытого и свежезаправленного автомобиля…
До Челябинска оставалось верст сорок, не более (Владимир, страстный поклонник самой езды как процесса, редко следил за придорожными указателями, тем более что по этой трассе он катался не первый раз и не боялся заблудиться), когда впереди замаячила группа людей в униформе. Хм, кроме обычных серых мундиров дорожной полиции, перекрещенных белоснежными, как у гвардейцев на параде, ремнями, в пикете наличествовали трое личностей явно армейского вида. Здоровенные парни, навьюченные по полной выкладке, а один даже с громоздкой рацией за плечами, мрачно демонстрировали автоматические карабины системы Федорова-Штольца (штаб-ротмистр уважительно припомнил их выдающиеся тактико-технические характеристики). «Не иначе какой-нибудь каторжник лыжи навострил»,– заключил Бекбулатов про себя. Екатеринбургское наместничество по количеству исправительных учреждений уступало только Чукотке и Американским владениям Короны, что, естественно, вызывало справедливые нарекания вечно недовольных думцев.
Скорее из любопытства, чем из боязни нарваться на штраф за превышение скорости (язык, слава богу, еще не отсох, да и «корочки» в кармане, хоть и на чужое имя, весьма «могутные»), Владимир слегка притормозил. Один из «дорожников», будто только этого и ждал, шагнул на асфальт, поднимая жезл.
Пожав плечами, штаб-ротмистр прижался к обочине, заглушил мотор и, спокойно положив руки на руль, согласно правилам, стал ожидать полицейского. Подойдя и представившись по форме, инспектор дорожной полиции скомандовал:
– Выйти из автомобиля, документы на капот!
Поймав себя на том, что пожимает плечами уже второй раз, Владимир беспрекословно повиновался. Да и глупо было бы спорить: парни в камуфляже, держа руки на автоматах, взяли его в полукольцо. Второй «дорожник», не спросив разрешения, уже рылся в багажнике, гремя там чем-то металлическим. «А вдруг там какая-нибудь бяка?» – мелькнула в голове шальная мысль. Полно, не будет столь уважаемая фирма, рискуя репутацией, подставлять состоятельных клиентов.
Чтобы отвлечься от неприятной процедуры, штаб-ротмистр принялся разглядывать солдат. Из-под обтянутых камуфляжной тканью шлемов-сфер с поднятыми пуленепробиваемыми забралами по распаренным, малиновым от жары щекам вояк обильно струился пот. Посочувствовав двадцатилетним ребятам, сопревшим под тяжелой амуницией, Владимир предложил им холодной сельтерской, которой предусмотрительно запасся по дороге у гостеприимного армянина-ларечника. Надо было видеть, какой благодарностью сразу засветились глаза парнишек, но, увы, старший (судя по едва видным из-под многочисленных ремней звездочкам – поручик) грозно насупил брови, и парни с явным сожалением отрицательно замотали головами. Пожав плечами (черт, уже третий раз – становится смешно), Бекбулатов отвернулся.
Через пару минут дотошный «дорожник» закончил тщательное исследование бумаг купца третьей гильдии Калабаева (согласно легенде) Мустафы Маликовича. К глубочайшему разочарованию чинуши, хорошо заметному наметанному взгляду, никакой крамолы в оных, равно как и в автомобиле, не содержалось. Пожелав доброго пути, инспектор кинул ладонь, затянутую в лайковую перчатку, к белой каске и протянул документы владельцу, а еще через пять минут пикет скрылся из виду…

 

Полковник Боровых, шеф Южно-Уральского филиала Жандармского Корпуса, нервничал. Столичный чиновник, которого в Челябинском управлении не без основания считали высокопоставленным ревизором, опаздывал уже на час. Высланные навстречу гостю жандармы из нижних чинов ежеминутно сообщали об отсутствии встречаемого, стремясь своим рвением заслужить похвалу начальства, а там, чем черт не шутит, и поощрение.
Боровых в сотый уже раз вскочил и принялся нервно расхаживать по своему обширному кабинету. Он не сомневался, что приезд столь важной персоны, тем более из Пятого Отделения, связан с мартовским исчезновением оперативника в Хоревске. Как бишь его там, штаб-ротмистр граф Чебриков? Черт бы побрал этих титулованных выскочек. Седой полковник отлично помнил, сколько унижений он натерпелся от всяческих негодяев голубых кровей на всем своем тяжком, без малого сорокалетнем восхождении от рядового полицейского, сына дьячка Троицкой церкви, до государственного чиновника высокого ранга, без пяти минут генерала. Правда, сейчас его генеральство висело не то что на ниточке – на волоске!
Полковник Боровых, дабы успокоиться, нацедил из хрустального графинчика рюмочку (небольшую, граммов эдак на сто—сто пятьдесят) домашней вишневой наливочки, приготовленной заботливыми руками дражайшей супруги Ларисы Владимировны и тщательнейшим образом скрываемой от подчиненных в массивном несгораемом шкафу известной швейцарской фирмы «Центурион» вместе с табельным наганом и фривольными парижскими журнальчиками (последние скрывались уже главным образом от ненаглядной супруги). Взглянув сквозь рубиновую жидкость на бьющее в огромное панорамное окно солнце, Георгий Степанович истово перекрестился на сияющие из-за сонно серебрящегося между бетонными берегами Миасса купола собора Михаила Архангела и «дернул». Наливочка, как ей и было положено, распространяя по телу бодрящую волну, горячей струйкой скользнула в полковничий желудок. Подышав и ритуально пощелкав в воздухе толстыми кургузыми пальцами в поисках несуществующей закуски, полковник вожделенно взглянул на графинчик, но переборол себя и убрал вместе с рюмкой обратно в сейф.
Почти тут же легкомысленно затренькал один из городских телефонов. Небрежно, так как к солидным аппаратам без диска сей прибор не относился, Георгий Степанович буркнул в трубку:
– Полковник Боровых у аппарата.
Однако раздавшийся в мембране смешок, какой-то необъяснимо дворянский, заставил его напрячься.
– Здравствуйте, здравствуйте, господин полковник. Георгий Степанович, если не ошибаюсь?
«Он!» – молнией пронеслось в голове у полковника, и, потирая вдруг не к месту занывшую печень, Боровых с трудом задавил в себе желание, въевшееся за долгие годы беспорочной службы, вытянувшись, гаркнуть: «Так точно, вашбродь!», вовремя вспомнив, что и сам давно уже «благородие», да с некоторых пор еще и «высоко». К тому же негоже ему, полковнику, без пяти минут генералу… перед каким-то там штаб-ротмистром, пусть и голубых кровей, к тому же ино… Тьфу, полковник, за такие слова можно и втык получить. Высочайше провозглашенная национальная политика не дозволяет…
– Вы совершенно правы, господин Бекбулатов, именно так, Георгий Степанович. Как добрались?
Новый смешок. «Экий подлец этот штаб-ротмистр. Будь моя воля…» – недовольно подумал полковник. Что было бы, будь его воля, как-то не додумывалось.
– Великолепно, Георгий Степанович, благодарю вас. Не соблаговолили бы вы…
– Пропуск? Извольте, Владимир Довлатович, он уже заказан. Вы откуда звоните?
– Я тут, знаете, рядом, в автомобиле…
Чертова столичная штучка. Ему, полковнику, шефу управления губернского масштаба, напоминальник положен только по службе, а у этого засранца наверняка личный…
– Поднимайтесь ко мне, господин Бекбулатов. Спросите любого, вас проводят… Нет, подождите, я сейчас направлю к вам вахмистра…
– Благодарю вас, полковник, не стоит.
Услышав в трубке гудки, Георгий Степанович, отнял ее от уха, пару секунд разглядывал, как никогда не виданную тварь, в сердцах швырнул на рычаги и, сорвав другую, заорал:
– Ротмистр Иванов? Где твои недоноски бродят?! На каком еще посту?! Все-э-эх под арест!!! Упустили гостя, понимаешь, прощелыги!…
Сорвав на подчиненном злость и слегка успокоившись, полковник одернул перед зеркалом мундир, взглянул, подавив желание перекреститься, на висящий над столом портрет его величества государя императора Николая Александровича и, усевшись в величественной позе за стол, приготовился к ожиданию. Георгий Степанович слегка улыбался, мстительно припоминая все старательно воздвигнутые им на пути обычного визитера «рогатки» в виде постов на лестнице и дебелой секретарши в предбаннике.
Гость, однако, к разочарованию полковника, не заставил себя ждать. Буквально через минуту в дверь уверенно постучали. Видимо, столичный гость имел опыт прохождения еще и не такой полосы препятствий.
– Да, войдите!
Монументальная дверь полковничьего кабинета распахнулась, и столичный гость наконец, скаля в улыбке шестьдесят четыре зуба (полковник готов был побожиться, что это именно так, потому что никогда не видал подобной), предстал «пред светлы очи». Полковник Боровых вздохнул, еще раз перекрестился про себя и тоже, как мог широко, но несколько натянуто улыбаясь, поспешил навстречу вошедшему, протянув к нему руки, как к дорогому гостю…

 

– А что вообще из себя представляет этот ротмистр Чебриков?
Владимир сидел на переднем пассажирском сиденье жандармской «полтавы», мчащейся в направлении Хоревска, внимательно изучая бумаги из лежащего на коленях бювара.
– Ротмистр, граф Петр Андреевич Чебриков, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, уроженец…
Штаб-ротмистр прервал казенное изложение сидевшего за рулем поручика Ковалева, сотрудника управления, любезно предоставленного в полное распоряжение Бекбулатова вместе с казенным автомобилем полковником Боровых (стремясь побыстрее избавиться от неудобного гостя, в котором все-таки, несмотря ни на что, он подозревал ревизора с самыми широкими полномочиями, полковник охотно предоставил бы офицеру из столицы даже личное авто, будь такая необходимость).
– Слушайте, поручик, давайте-ка переходить на «ты». Вы не против?
Поручик смущенно согласился, и коллеги торжественно пожали руки.
– Он курировал «Сынов Ашура»? – продолжил Бекбулатов.
– Да, господин штаб… Владимир Довлатович. Вернее, хоревское отделение их секты. Наркота ведь определенно шла оттуда, но только в одну сторону.
– Не понял?
– Ну, ее, то есть наркоту, только вывозили. Никаких следов ввоза откуда-либо мы не выявили. Проверяли и кустанайское направление, но киргизы, скорее всего, здесь ни при чем. Не находили никаких наркотиков у них, сколько ни проверяли машины.
– А наши, то есть русские?
Ковалев покосился на штаб-ротмистра:
– Никак нет. Курганское направление тоже ничего не дало. «Стукачи» тоже не дают никаких наводок. Создается впечатление, что Хоревск – не транзитный пункт.
– То есть?
– Ну, то есть сырец вроде бы производят в самом Хоревске.
Бекбулатов долго непонимающе смотрел на поручика:
– Там что, маковые поля?
– В том-то и дело. Никаких посадок мака ни в районе Хоревска, ни в уезде не обнаружено, хотя искали очень придирчиво. Авиацию привлекали… Естественно, местные «торчуны» потихоньку выращивают в огородах и чуть ли не в цветочных горшках, и мы их регулярно давим, но крупную плантацию там не спрятать, сами увидите… увидишь.
Владимир хмыкнул и сменил диск в проигрывателе. В уши ударил заунывный блатной романс в исполнении модного певца по кличке Квадрат. Бекбулатов щелкнул клавишей:
– Как ты эту бодягу слушаешь, поручик?.. Так что они, в погребах мак сеют? Может, в лесах где-нибудь?
– Какие там леса, Владимир Довлатович, колки сплошные.
– Что-что?
– Колки. Березовые перелески такие. Деревьев сто—двести, а вокруг поля да степь. Лесостепь по-научному. Вообще, в наших краях – не леса. У нас озера да болота на каждом шагу, а леса на севере да на западе – в сторону Миасса, Златоуста. Вот там леса так леса. Заблудиться в два счета можно.
– Ты что, поручик, лесной житель?
Двадцатипятилетний Ковалев снова смутился:
– Да я местный, Владимир Довлатович, хоревский. Леса, конечно, знаю. Рыбалка там, охота…
– А на кого вы тут охотитесь, если лесов нет?
– На уток, на зайцев. Тут зайцев, Владимир Довлатович, пропасть, а уток… На озерах по осени такая тьма проходит северной…
– Какой такой северной?
– Ну утки северной, из-за Тюмени, из тундры. Гоголя, хохланы…
– Гоголя, случаем не Николай Васильевичи?
– Не, Владимир Довлатович, тот писатель был, я знаю, не подловите.
Автомобиль, миновав шахтные терриконы Никольской, вписался в крутой поворот трассы, огибающей по берегу какое-то небольшое озеро. Ковалев мог бы говорить на тему охоты еще долго, но штаб-ротмистр решил вернуться к интересующей его теме:
– А какова, к слову, была конкретная цель той последней поездки ротмистра Чебрикова?

 

Надо сказать, что Хоревск, названный в честь основателя, казачьего атамана Хорева, срубившего первую избу на крутом речном берегу, ни размерами, ни достопримечательностями не блистал. Мирно дремавшая почти двести лет казачья станица была разбужена промышленным взрывом тридцатых, когда по именному указу императора Алексея II в короткий срок взметнула в небо пять высоченных труб Хоревская тепловая электростанция, одно время даже бывшая крупнейшей в мире. А местные залежи первоклассной белой глины и формовочного песка уже лет сто пятьдесят определяли приоритеты хоревской промышленности. Еще в позапрошлом веке дотоле мало кому известный городок, в который мало-помалу превратилась разросшаяся казачья станица, благодаря стараниям местных купцов и заводчиков Нечаевых, основавших первую за Уралом фарфоровую фабрику, потеснил на рынке прославленные Мейсен и Севр, не говоря уж о многочисленных отечественных производителях «черепков». Симпатичную белочку, украшающую донышки хоревских тарелок и кофейных чашечек, вскоре стали узнавать не только в обеих столицах Империи, но и далеко за пределами России.
Настоящую же известность (в определенных кругах) городу принесло производство керамических изделий для радиоэлектроники, основанное всемирно известным конкурентом «Сименса» электронным концерном Зворыкина, создавшим здесь в конце пятидесятых годов прошлого столетия уникальный завод.
Все эти животрепещущие подробности вкратце поведал Бекбулатову его добровольный гид, когда на горизонте вытянулись по ветру гигантские дымовые шлейфы труб электростанции. Промчавшись по шоссе, рассекающему величественный, как готический собор, сосновый бор, окаймляющий немаленькое водохранилище, созданное для нужд электростанции, «полтава» въехала на сонные, по причине дневной жары, улицы города.
Благодаря массе зеленых насаждений Хоревск показался Владимиру похожим на малороссийские городки, памятные по годам юности. Поддавшись внезапному приступу ностальгии, штаб-ротмистр не заметил, как автомобиль припарковался у неприметного здания местного жандармского управления, затерявшегося между раскинувших могучие кроны вековых тополей. Легкий летний ветерок, совершенно не дающий желанной прохлады, крутил над мостовой смерчи тополиного пуха, назойливо, как мошкара, лезшего в лицо. Нацепив на нос черные очки, Владимир, по пятам сопровождаемый поручиком, легко взбежал по бетонным, выщербленным по краям ступенькам невысокого крыльца.

 

Блицоперация по задержанию членов секты «Сыны Ашура», санкционированная личным приказом полковника Боровых, закончилась за полчаса до прибытия штаб-ротмистра полным пшиком.
Нет, сектантами – общим числом двадцать четыре, самого разного возраста, от пятнадцатилетних юнцов до шестидесятипятилетнего сторожа молельного дома, принадлежавшего общине, как и планировалось, были исправно набиты все невеликие по размеру камеры, бывшие в распоряжении шефа местных жандармов ротмистра Шувалова, к превеликому сожалению, как он сам заявил, всего лишь однофамильца. Увы, никакого компромата, даже идейного содержания, не говоря уж о наркотиках, ни при задержанных, ни в обысканных со всем пристрастием помещениях обнаружено не было. Рядовые жандармы старались вовсю, судя по солидному фингалу, украшавшему физиономию крайне неприятного на вид, заросшего бородой и патлатого до безобразия типа в грязно-розовом балахоне, напоминавшем дамский пеньюар, сидевшего на привинченном к полу стуле перед дознавателем в чине поручика.
– Вероятно, кто-то их предупредил, господин штаб-ротмистр,– виновато разводил руками ротмистр Шувалов, стареющий мужчина насквозь штатской наружности, золотые погоны которого, украшавшие летнюю форменную тужурку, топорщились на жирных плечах, обтянутых белым казенным сукном, совершенно инородной деталью.
Бекбулатов задумчиво задержал на них взгляд, заставив толстяка поежиться. Вопреки ожиданиям опростоволосившихся провинциалов, столичный чин был совершенно спокоен и даже благожелателен на вид, что их смущало и настораживало более всего. Ведь как говорится в народе – в тихом-то омуте известно кто водится…
Все задержанные, как сговорившись, молчали, будто в массовом порядке проглотили языки, и, судя по всему, кроме религиозного инакомыслия, обвинить их было особенно не в чем. Продержат, конечно, до утра и отпустят на все четыре стороны. Малолеток надо было бы для порядка и крепкой памяти слегка поучить розгами, но теперь, по высочайшему повелению, запрещено и это… Слушая монотонно бормочущего ротмистра, Бекбулатов рассеянно листал пухлую папку, содержащую материалы по «ашуровцам», и думал о своем. Вдруг, прервав испуганно обмершего Шувалова на полуслове, он вскинулся:
– А не взглянуть ли нам, господин ротмистр, на главного злодея, предводителя сей банды!
Ротмистр с готовностью вскочил, кликнул вестового, и через пару минут духовный пастырь общины предстал перед офицерами.
Бекбулатов некоторое время молча разглядывал сидящего перед ним внешне благообразного субъекта лет сорока-сорока пяти. Долговязый, рыхлый, рано облысевший мужчина из-под бесцветных бровей злобно глядел на штаб-ротмистра светло-голубыми круглыми глазками, в которых временами плавилось какое-то неуловимое веселье, заставлявшее задуматься над состоянием его, предводителя, психического здоровья (или, вернее, очевидного нездоровья). Опять какой-то невообразимый грязно-розовый балахон, правда, гораздо чище, чем виденный на типе с фингалом, седоватые космы длиной чуть ли не до лопаток, окаймляющие плешивый череп,– сплошной сюрреализм, честное слово! Вздохнув, Бекбулатов занялся допросом:
– Разрешите представиться, меня зовут Владимир Довлатович. А вас, любезнейший?
«Сын Ашура» подскочил в кресле и что-то злобно прошипел сквозь зубы.
– Ну ладно, не желаете говорить – не говорите. Нам и так практически все о вас известно. Ваше имя, например,– Расхвалов Фрол Александрович. Происхождение ваше из мещан Орловской губернии, сын отставного тюремного надзирателя. Образование: недоучившийся студент Московского университета. Занятия… Ох как много! И коммерцией-то вы занимались, и на театральных подмостках подвизались, и в литераторстве себя попробовали… Знаете, Илларион Петрович,– повернулся ротмистр к Шувалову,– даже оперу сей последователь Джузеппе Верди, самородок наш российский сочинил, причем на тему раннего христианства. Ознакомьтесь на досуге, тут листочек приложен, весь в следах авторских потуг. Ого, снова коммерция!.. А разрешите-ка поинтересоваться, Фрол Александрович, по какой причине вы были исключены со второго курса вышеуказанного университета?
Господин Расхвалов, опять что-то буркнув, попытался отодвинуть привинченный к полу табурет, но не смог и отвернулся сам.
– Помилуйте, батенька, это даже невежливо, в конце концов. Я с вами разговариваю, замечу, вполне учтиво, а вы или отмалчиваетесь или бормочете какую-то несусветицу. Думаете, я не расслышал, как вы только что обозвали меня сатрапом? Замечу, сей восточный титул мне не подходит и заставляет усомниться в вашей высокой образованности. Извините, но я повторю вопрос: по какой причине вы, Расхвалов Фрол Александрович, были с позором, замечу, с «волчьим билетом», так сказать, исключены из университета?
Пастырь упорно молчал. Бекбулатов вздохнул, неторопливо перевернул страницу пухлого тома и, деланно удивившись, воскликнул:
– Ба, что я вижу! Вы, семейный, такой, я бы сказал, солидный человек, и вдруг в молодости занимались…
Расхвалов весь преобразился и, подавшись к столу так стремительно, что томящиеся у двери конвойные встрепенулись, горячо и путано заговорил, брызгая на Бекбулатова слюной:
– Не надо, Владимир Довлатович, не вспоминайте этого… Не надо… Минуло уже столько лет… К тому же это не преступление, Владимир Довлатович… да-да, не преступление…
С трудом преодолевая брезгливость и стараясь не замечать смешанного чесночно-сивушно противного амбре, обдававшего его, штаб-ротмистр тоже наклонился к своему визави:
– Согласен, это по современным законам не преступление, это просто позорная страница вашего, Фрол Александрович, далекого прошлого. Но только ли прошлого?
Заметив ужас, мелькнувший в глазах Расхвалова, Бекбулатов, испытывая настоящее садистское удовлетворение, продолжал:
– А если провести полное, я повторяю: полное медицинское освидетельствование ваших, Фрол Александрович, сподвижников? Положим, даже не всех, а, к примеру, только не достигших совершеннолетия, то есть его величеством государем императором Алексеем Вторым, в Бозе почившим, высочайше установленных и матерью нашей Святой Православной Церковью освященных двадцати лет? Вот, я тут в списке вижу Степанова Алексея, шестнадцати лет от роду, Нечипорука Кирилла – пятнадцати, Старыгина Варсонофия…
Весьма профессионально загнанный в угол обер-сектант сопротивлялся совсем недолго и, немного потрепыхавшись для проформы, вскоре уже кололся, как хорошо высушенное березовое полено. Подробности, фамилии и даты сыпались из него, как монеты из рваного кошелька ярмарочного раззявы. По вдохновенной физиономии Расхвалова было ясно видно, что сотрудничество с «сатрапами» гораздо милее его сердцу, чем «голубая» статья и «веселая» жизнь на каторге (если не хуже). Владимир про себя перевел дух и, уступив место дознавателю, вышел, велев позвать его, когда «сын Ашура» наконец закончит свои излияния. Если честно сказать, ротмистру просто обрыдла рожа этого слизняка, прикрывающегося высокими материями.
Бекбулатов перекурил в комнате отдыха, поболтал с прелестно смущающейся миловидной секретаршей Шувалова и вернулся, когда свежеиспеченный агент «охранки» по кличке Лохматый уже подписывал стандартное прошение на имя шефа Жандармского Корпуса князя Орлова о дозволении ему… Расхвалова уже уводили, когда Владимир, будто спохватившись, продемонстрировал ему фотографию ротмистра Чебрикова:
– А этого господина вы, Фрол Александрович, конечно, совершенно случайно, не узнаете?
Тот отрицательно замотал головой, но по забегавшим вдруг глазкам Бекбулатов понял: «Знает!»
Когда Лохматого, выжав до капли, наконец отправили в камеру, Владимир буднично сообщил ротмистру Шувалову, молчаливо лучащемуся от счастья причастности к поимке, разоблачению и вербовке опасного смутьяна:
– А ведь придется отпустить господина Расхвалова, Илларион Петрович, как вы думаете?
Толстяк непонимающе уставился на штаб-ротмистра:
– Да ведь он, Владимир Довлатович, признался во всем…
– Тем более, господин ротмистр. Значит, осознал и горит желанием помочь закону.
– Но…
Владимир поднялся и, подойдя к Шувалову, ласково положил ему руку на погон. С минуту он внимательно и доброжелательно глядел ему в глаза, пока тот не отвел взгляд, а потом проникновенно произнес, постепенно усиливая нажим на плечо собеседника:
– Надо, Илларион Петрович, надо. Или вы сомневаетесь в моих полномочиях?
Ротмистр, ощущая на своем погоне тяжелую ладонь приезжего, непроизвольно подтянулся, хотя и был выше Бекбулатова по чину:
– Никак нет, господин штаб-ротмистр.

 

Расхвалов, нелепый, как попугай, в своем розовом балахоне на фоне потеющих, несмотря на поздний вечер, в глухих мундирах жандармов, затравленно оглянулся.
– Смелее, смелее, милейший,– поощрил его Бекбулатов, хотя до смерти хотелось дать ему пинка под по-бабьи жирный зад.
«Пастырь» еще раз оглянулся, высоко подобрал балахон, обнажив жилистые, поросшие рыжеватым волосом икры, и неожиданно резво потрусил прочь, поминутно озираясь, пока не скрылся за ближайшим поворотом.
Выждав некоторое время, Бекбулатов удовлетворенно кивнул и велел Ковалеву:
– Ну а теперь потихоньку за ним.
Две машины, до отказа набитые людьми, тихо, не включая фар, тронулись с места.
Владимир сидел на своем месте, внимательно следя за перемещением по экрану лежащего на коленях прибора мерцающей точки. Начиненный «жучками» балахон Расхвалова, с которым тот всего на несколько минут был вынужден расстаться днем под предлогом медицинского осмотра, давал четкий пеленг.
Как и ожидал штаб-ротмистр, Лохматый чуть ли не бегом направился вовсе не к своему дому или храму, а совсем в другую сторону. Неудачливый мессия держал путь к окраине Хоревска, гордо называемой на планах и картах Александровской слободой, а у местных жителей носящей более подходящее имя Разбоевки.
Кавалькада, держа дистанцию, уже приличное время колесила за своим поводырем по малоосвещенным улочкам засыпающего города, когда тот наконец остановился у неприметных, по-уральски высоких и обшитых потемневшим от непогоды тесом ворот. Расхвалов, по-детски приплясывая от нетерпения на месте, некоторое время вел переговоры с невидимым собеседником, часто упоминая какого-то князя, а затем юркнул в приоткрывшуюся калитку. Лязгнул, судя по всему, нехилый запор, и над Разбоевкой повисла тишина, прерываемая только лениво перебрехивающимися где-то вдалеке дворнягами и иногда отвечающим им более солидным, судя по голосу, волкодавом.
– Высылайте подкрепление,– бросил в микрофон Бекбулатов, несколько озадаченный увиденной крепостью, и осторожно, стараясь не хлопнуть дверцей, вышел из «полтавы».
Группа захвата состояла из двенадцати человек. Негромко командуя, Владимир быстро распределил их по постам, а сам приник к динамику, который транслировал происходящее в доме. Слышимость была отличной, хотя штаб-ротмистр невольно поморщился, вспомнив, куда именно он самолично пристроил Расхвалову «жучка».
Хлопнула дверь, и сразу же без предисловий раздался незнакомый низкий голос:
– Чего приперся, Лохмач?
Владимир ухмыльнулся: кто бы мог подумать, что клички так совпадут. А вы, господин штаб-ротмистр, думаете совсем как уголовник – как не стыдно, ай-ай-ай!
– Повязали нас всех, Колун! – еще задыхаясь после пробежки, едва вымолвил Расхвалов.
– Знамо дело,– последовал спокойный ответ.
– Расколют же всех!
– Ну и че?
Судя по изменившемуся голосу, «пастырь», обладавший истеричным характером, обозлился не на шутку:
– … через плечо! Зови князя, с..!
Последовал глухой удар и болезненный вскрик:
– За что бьешь, сволочь?
– За дело.
– Где князь?
– Нет князя, в отъезде он.
– С марта месяца в отъезде?
Владимир и Ковалев переглянулись: и этот с марта! Между тем невидимый собеседник Лохмача бесстрастно ответил:
– А я не считал, Лохмач. Может, и с марта,– помолчал,– а может, и с апреля.
Голос Расхвалова изменился. Видимо, он нагнулся к уху собеседника:
– Колун, дорогой, все тебе отдам, только пусти меня к двери…
Снова звук удара и звериный рык Колуна, перебивающий верещание «пастыря»:
– Какая дверь? Следил, падла?
Удары сыпались градом, и Владимир решил, что настало время спасать незадачливого стукача, тем более что ничего нового из этого бессвязного диалога уже явно не узнать.
– Ковалев,– приказал он.– Обогнешь с вахмистром дом и возьмешь под прицел окна и крышу со стороны огорода или как бишь там его у вас называют…
Группа оперативников во главе с штаб-ротмистром с разной степенью ловкости преодолела забор, не тратя времени на неприступные с виду ворота, и, нейтрализовав при помощи баллончика с газом заходящегося хриплым лаем громадного цепного кобеля, ворвалась в дом, вернее, в неосвещенные сени.
Однако дверь с разгону высадить им не удалось: опередив штурмующих прямо сквозь дверь ударила автоматная очередь. Пули, осыпая оперативников свежей щепой, в одно мгновение превратили толстые доски в настоящее сито и с басовитым гудением, как рассерженные шмели, зарылись в бревна с противоположной стороны сеней.
– Вот так встреча! Все целы? – шепотом поинтересовался Владимир у прижавшихся к бревенчатой стене по обеим сторонам дверного проема оперативников и заорал в припасенный заранее мегафон: – Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Советую сложить оружие! Всякая попытка к сопротивлению будет расценена…
Новая очередь заглушила последние слова Бекбулатова.
– А-а!.. Что с ними разговаривать! Будем считать, что формальности соблюдены.– Ротмистр нагнулся к микрофону рации.– Алексей, действуй!
– Есть! – коротко ответил Ковалев.
Где-то в глубине дома глухо звякнуло разбитое стекло, и сразу раздался сдвоенный басовитый хлопок, сменившийся судорожным кашлем. Еще через мгновение сквозь пулевые расщепы в двери потянулись мутные струи, распространявшие тошнотворное зловоние.
– Похоже, перестарались, ребята! – проворчал штаб-ротмистр, натягивая противогазную маску.
Пинком распахнув дверь и убедившись, что никто изнутри на непрошеное вторжение не реагирует, троица оперативников, сталкиваясь в нешироком проеме толстыми от бронежилетов боками, ворвалась в горницу.
По довольно тесному помещению, куда выходила дверь, плотными мутными волнами перекатывался слезоточивый газ. Заслышав задыхающийся кашель, Бекбулатов вскинул свой «магирус»:
– Стоять на месте! Оружие на пол! Руки за голову!
Голос из-под маски звучал глухо, как из подземелья, но худосочный парень лет двадцати, растирающий по лицу слезы и сопли, все прекрасно расслышал и, покорно заложив руки за голову, толкнул ногой по полу в направлении двери тупорылый автомат.
«Что-то не походит этот щенок на Колуна. Судя по голосу, тот должен быть мужиком в годах, да и не столь хилым,– пронеслось в голове Бекбулатова.– Да и Расхвалова что-то не видать…»
Спросить у пленного он уже не успел…
Нервно переминаясь с ноги на ногу, парень вдруг, видимо поскользнувшись на стреляной гильзе, потерял равновесие и, чтобы удержаться на ногах, сделал резкое движение вперед. Оно стало для него роковым.
Уже понимая, что сейчас произойдет, Владимир отчаянно крикнул:
– Не стрелять! – Но его возглас слился с грохотом выстрелов…
Пулями полицейских «токаревых», обладающими огромной убойной силой, тем более при стрельбе практически в упор, хлипкое тело парня буквально пригвоздило к стене. Молодой сообщник Лохмача и Колуна наверняка умер еще стоя, но какие-то доли секунды пробитое навылет тело еще жило и вздрагивало, принимая в себя очередной кусок свинца. В обрушившейся после канонады тишине бедняга медленно сполз на пол, оставляя на побеленной стене широкий кровавый след и клочья вбитой в штукатурку ткани от рубахи. Владимир оглянулся на полицейских, замерших, сжимая пистолеты с опустевшими обоймами, и безнадежно махнул рукой. Разве мог он винить в чем-то этих парней, возможно впервые участвовавших в огневом контакте, чьи нервы и так напряжены до предела? Одно дело тренировки, компьютерные модели, тренажеры и совсем другое – боевая операция.
Облако газа постепенно выветривалось, и на смену ему дом постепенно заполняли оперативники. Снаружи уже слышался лай сирен карет «скорой помощи», в которой, правда, уже никто не нуждался – среди группы захвата пострадавших не было, а продырявленному двумя десятками пуль преступнику мог помочь разве что патологоанатом.
Быстрый обыск дома и чердака ничего существенного не добавил: так, немного оружия, патронов, явно ворованные вещички, естественно, наркотики, но так – «трошки, для сэбе». Ни Расхвалова, ни Колуна нигде обнаружить не удалось. По словам Ковалева, не появлялись они и из окон с той стороны дома, которую он так удачно контролировал.
Оглядевшись по сторонам, Владимир стащил противогаз, благо газ на воздухе за несколько минут распадался на безобидные составляющие, и в раздумье закусил сустав указательного пальца. Предусмотрительно подъехавший к шапочному разбору ротмистр Шувалов со своей свитой, с облегчением убедившись, что потери со стороны служителей закона отсутствуют, радостно тряс Бекбулатова за руку, поздравляя с ювелирно проведенной операцией и обещая ходатайствовать перед начальством не менее чем о… Огрехи самих «ювелиров» в виде трупа, который в данный момент на носилках ногами вперед пытались протолкнуть в узкую дверь, он предпочел не замечать вовсе.
Владимир тоже не обратил на восторги чиновника никакого внимания, занятый своими мыслями.
– Я что-то не вижу лаза в подпол,– проговорил он куда-то в пространство.– Здесь обязательно должен быть подземный ход.
– Что еще за Монте-Кристо, право, господин Бекбулатов! – несколько обиделся на такое пренебрежение однофамилец знаменитого «елисаветинского» вельможи.– Подземные ходы, перепиленные решетки…
Однако штаб-ротмистр, не слушая его, уже развил бурную деятельность: под его руководством жандармы и полицейские тщательно, вершок за вершком ощупывали пол и стены в поисках тайника, не без удовольствия передвигая начальство с места на место, будто неодушевленных кукол. Фыркнув, обиженный ротмистр покинул помещение, а за ним к выходу дружно протопала свита. После ухода руководства оперативники вздохнули свободнее, и работа пошла полным ходом.
Успех не заставил себя ждать. За иконой Николая-угодника в красном углу обнаружился хитрый рычаг, приводящий в действие не менее замысловатый механизм – истинное чудо уральских умельцев,– который, сдвигая в сторону участок дощатого пола, открывал потайной лаз возле русской печи. Доски крышки были так искусно пригнаны, что обнаружить лаз при поверхностном осмотре было практически невозможно.
Соблюдая все меры предосторожности, оперативники по одному спустились по узенькой металлической лестнице в «преисподнюю». В крохотном помещении со стенами, выложенными красным кирпичом с грубо заделанными щелями кладки, имелось целых две двери. Одна, закрытая на мощный амбарный замок, не вызвала у штаб-ротмистра особенного интереса, и он, оставив Ковалева с парой полицейских ею заниматься, с остальными устремился во вторую, незапертую, замок с которой, видимо снятый впопыхах, валялся неподалеку.

 

По узкому и извилистому, как кишка, ходу пробирались по одному. Впереди шел Владимир, самим этим фактом беря на себя всю ответственность. Желтые пятна света полицейских фонарей вырывали из тьмы покрытые сочащейся влагой и плесенью стены и скользкий глиняный пол, где ясно виднелись свежие, только начавшие заполняться водой следы.
Следуя не столько инструкции, сколько собственному опыту, Бекбулатов держал фонарь не прямо перед собой, а на отлете, что и спасло ему жизнь, когда за очередным изгибом туннеля стекло разлетелось вдребезги, а неведомая сила вырвала этот нехитрый, но незаменимый в подземелье предмет снаряжения из руки так резко, что хрустнуло и снова резко отозвалось болью в недавно покалеченном боку. Судя по сдавленному воплю позади, местные жандармы подобного опыта не имели, и в подземном ходе воцарилась тьма, разрываемая только красноватыми отсветами выстрелов, которые ничего толком не освещали, а лишь дезориентировали обе стороны. Проклиная собственную самонадеянность, штаб-ротмистр, дабы не попасть под пули товарищей, видимо позабывших все правила огневого боя в тесном помещении, рухнул лицом в вонючую глиняную слякоть. Экономно расходуя патроны, как на ночных стрельбах, он открыл огонь в направлении невидимого противника, ориентируясь на вспышки выстрелов и моля Бога о том, чтобы находящиеся сзади напарники не отстрелили ему «казенную часть» или не перебили в темноте друг друга.
Перестрелка оборвалась внезапно, как и началась, и после грохота выстрелов, усиливающегося в гулком подземелье, показалось, что уши заткнули ватой. Владимир полежал еще немного, с тревогой прислушиваясь к сдерживаемым стонам позади, заглушающим стук капель, и попутно перезаряжая пистолет.
– Ну как вы там? – осведомился он у «надежного тыла», где, чертыхаясь, кто-то чиркал отсыревшими спичками, которые почти тут же гасли.
– Нормально, ваше благородие. Только Павлухина вот немного зацепило…
– Жить будет?
– Да ерунда, в мякоть.
– Фонарь цел?
– Никак нет, ваше благородие. Вдребезги.
Чертыхнувшись, Владимир вынул из кармана зажигалку и, подняв как можно выше, чиркнул. Дрожащий язычок пламени, конечно, был плохим заменителем фонаря, но позволял продвигаться вперед, да заодно и выяснить, что у противника уже не осталось никакого желания стрелять. Одно из двух: либо закончились патроны, либо…
Верным оказалось второе: в тупике, которым заканчивался последний, прямой участок тоннеля, Бекбулатов наткнулся на Расхвалова, сидящего, вернее полулежащего, привалившись спиной к красной металлической двери. Возле безвольно свисавшей правой руки валялся большой пистолет, судя по застывшему в крайнем положении затвору, с опустошенной обоймой.
Насколько Владимир понимал в медицине, бурный жизненный путь Лохматого вплотную подошел к своему завершению. Балахон на груди «пастыря» потемнел от крови, а дыхание было едва слышным, хриплым и прерывистым. Когда штаб-ротмистр, опустившись на колени, осторожно коснулся пальцами шеи раненого, пытаясь нащупать артерию, глаза того медленно открылись, но в них уже пропала привычная сумасшедшинка. Видимо, Фрол Александрович видел уже то, что недоступно взгляду живых…
– Где Колун, господин Расхвалов? – Плюнув на христианское милосердие, решился Бекбулатов на последнюю попытку.
Губы умирающего шевельнулись, и штаб-ротмистр нагнулся, чтобы расслышать тихие, как шелест, слова:
– Дверь…
– Что дверь?
– Закрылась… Обидно… Бо…
Тело Расхвалова судорожно дернулось, изо рта обильно хлынула темная, поблескивающая в неровном свете зажигалки жидкость, и он обмяк.
Бекбулатов осторожно прикрыл ему глаза, погасил раскалившуюся зажигалку, поднялся на ноги и, отряхнув перепачканные глиной и кровью ладони, перекрестился. Вот и еще один человек встал в длинную очередь в загробный мир, составленную из клиентов штаб-ротмистра. Где-то в глубине души Владимиру стало даже жаль этого никчемного и нелепого человека, растратившего свою жизнь впустую.
Из глубины тоннеля показались мечущиеся по стенам лучи фонарей: видимо, приближались привлеченные выстрелами жандармы, оставленные Владимиром у запертой двери.
Осторожно, будто это могло его потревожить, штаб-ротмистр отодвинул еще теплое и податливое тело Расхвалова в сторону, взялся рукой за холодную осклизлую ручку и без особенной надежды потянул на себя дверь, которая, по словам покойного, закрылась. Однако тяжелая, сваренная из толстого стального листа и заботливо выкрашенная суриком для защиты от вечной сырости дверь распахнулась неожиданно легко. Владимир ожидал увидеть все что угодно, кроме того, что там оказалось.
За дверью не было ничего, кроме гладкой глиняной стены с потеками плесени, испещренной следами ладоней и кулаков. Видимо, загнанный в тупик «пастырь» в исступлении бил в равнодушную толщу глины кулаками, толкал ее и даже царапал ногтями, неизвестно на что надеясь.
О том, что это действительно земляная толща, а не, скажем, искусно замаскированный проход, Владимир убедился, сам ударив в стену кулаком. Судя по звуку, под рукой был ничем не потревоженный монолит…

 

– Почему вы считаете, господин Высоковский, что оборудование именно отечественного производства? – Бекбулатов заинтересованно вертел в руках вычурную стеклянную конструкцию, заключавшую в своем прозрачном чреве десятки хитроумно переплетающихся трубок.
Модест Петрович Высоковский, сухонький старичок профессорского вида, эксперт губернского отделения по борьбе с нелегальным оборотом наркотических средств, мягко, как у непослушного ребенка, отобрал у штаб-ротмистра замысловатую штуковину и отложил подальше.
– Знаете ли… э-э… князь, я не могу утверждать это со стопроцентной уверенностью, но выработавшаяся годами интуиция… Короче говоря, по ряду признаков, неуловимых для непосвященного, можно, примерно, конечно, весьма примерно, определить место изготовления аппаратуры. Германскую, скажем, или австрийскую… богемскую, например, работу я определю на ощупь. То же можно сказать о французской, шведской…
– А английской или, скажем, американской?
– Ну полноте, батенька! Вы, как всегда, ищете политику там, где ею и не пахнет. Нет, нет и нет! Только российская, и никакая более. Это я могу сказать совершенно определенно!
Владимир прошелся по довольно-таки просторному для подземелья помещению, ярко освещенному неестественным белесым светом ртутных ламп. Заполнявшая подземную лабораторию аппаратура, по большей части изготовленная из стекла, переливавшегося мертвенными бликами, придавала всему какой-то фантастический вид.
– А фирма, изготовившая данное чудо прикладной химии?
– Ну вы даете, сударь! – Старичок разволновался и всплеснул сухонькими ладошками.– Кто же оставит свои визитные карточки в таком,– он широким жестом обвел помещение,– пикантном месте. Впрочем,– он схватил Бекбулатова за рукав и с силой, неожиданной в столь хрупком теле, увлек его за собой в глубь лаборатории,– я обнаружил в одном из труднодоступных мест интересную бирочку! – Владимиру, повинуясь нажиму эксперта, пришлось встать на колени и невозможным образом вытянуть, изогнув при этом, шею, мимолетно простившись со своими позвонками, хрустнувшими при этом довольно красноречиво.– Весьма, я вам доложу, интересную…
Прямо перед глазами штаб-ротмистра оказалась приклепанная к металлическому кожуху какого-то хитрого устройства – не то центрифуги, не то автоклава – алюминиевая на вид табличка с глубоко выбитым номером и совершенно непонятной надписью на черном лаке: «Сделано в СССР».
С трудом выбравшись из узкого закутка, куда его в полном смысле этого слова впрессовал Высоковский, Бекбулатов безнадежно попытался отряхнуть вымазанные теперь еще и в пыли многострадальные, некогда щегольские брюки и вытер руки примерно таким же по чистоте платком.
– И что же это за фирма такая – «СССР»? – поинтересовался он, крутя шеей, издававшей какое-то настораживающее пощелкивание.
Эксперт пожал плечами, всем своим видом демонстрируя полную неосведомленность в данном вопросе:
– Никогда ранее не сталкивался, сударь. Но, скорее всего, это какая-то аббревиатура.
Ладно. С этим можно подождать, никуда не денется. Покопаемся в инфосети…
– А что можно сказать о продукции?
Модест Петрович снова оживился:
– Насколько я могу судить, героин здесь производился отменнейший! Осмелюсь высказать предположение, что этот продукт наиболее чистый из всего произведенного на территории Российской Империи, не исключая промышленного призводства. Боюсь сглазить, но качество – высочайшее! Конечно, нужно будет проделать соответствующие анализы… Но вчерне могу утверждать безапелляционно!
Интересно. Если сопоставить все эти данные с количеством изъятого здесь зелья, то получится… Ничего себе лаборатория! Похоже, господин штаб-ротмистр, скоро вы будете лишены приставки «штаб», весьма скоро!
– А сырье?
«Профессор» прошелся перед Бекбулатовым, заложив руки за спину, как университетский преподаватель перед внимательной аудиторией. Да он, собственно, и был университетским преподавателем – приват-доцентом Челябинского политехнического университета, основанного высочайшим повелением в 1942 году.
– А вот сырья, батенька, по всем моим прикидкам маловато-с. Скромненький, я вам доложу, запас. Особенно для лаборатории такого размаха. Да сами посмотрите…
Он подвел Владимира к стеклянному лотку, в котором лежало несколько лоснящихся, отвратительных на вид красно-бурых комьев опиума-сырца примерно фунтика по два каждый. Где-то восемь-девять фунтов, не больше…
– Восемь фунтов, шесть золотников и три с половиной доли,– подтвердил Высоковский догадку штаб-ротмистра.
– Негусто. А происхождение?
Модест Петрович неопределенно пожал плечами:
– Анализы, конечно, покажут точнее, господин штаб-ротмистр. Но уже сейчас возьму на себя смелость утверждать, что опиум южного происхождения, то есть произведенный либо в Туркестане, либо еще южнее: Афганистан, Индия… Да, и еще вот это…
Эксперт засуетился и, покопавшись, извлек откуда-то прозрачный пакетик, в котором содержался неровно оторванный клочок бурой бумаги с типографским шрифтом.
– Что это?
– Данный обрывок предположительно фрагмент газеты, в которую первоначально был завернут опиум, обнаружен на одном из брусков. Прилип-с.
Владимир с интересом повертел в руках пакетик. На поверхности бумаги отчетливо можно было различить: «…НИНСКОЕ ЗНАМЯ. Газета Хоревского районного комитета КПСС, Хоревского районного Совета народных депутатов. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Газета издается с 16 августа 1931 г. Вторник, 10 февраля 2002, № 29 (9284). Цена 3 коп.», а под всем этим – заголовок: «Дневник съезда». На обороте – фрагмент какой-то мутной фотографии и, видимо, продолжение статьи: «…что большая часть покидает родное хозяйство из-за жилищной неустроенности, негативного отношения к ней во всех вопросах – начина…»
Бекбулатов с недоумением посмотрел на эксперта:
– Что это? Что за «нинское знамя»? Какие такие комитеты КПСС и Советы народных депутатов? Почему вдруг районные?
– Ничего не могу сказать, сударь, это не по моей части. Скажу только, что вся эта лексика навевает мысли об анархистах, социал-революционерах… Одним словом – какая-то нелегальщина.
– Но 16 августа 1931 года!
– Пардон, Владимир Довлатович, повторяю, это не по моей части.
– Значит, все-таки политика, а?
Пора было подводить итоги: секта «Сыны Ашура», вернее ее уральское отделение, разгромлена, как сообщил по напоминальнику Бежецкий, по всей Империи шли аресты и обыски в остальных отделениях, руководители давали показания, был перекрыт крупнейший канал поступления наркотиков в Россию и транзита их в Европу (через Польшу и Финляндию). За все это участникам операции светили награды и новые звезды на погоны. Но при всех успехах, несмотря на исчерпывающие признания покойного Расхвалова, оперативники так и не выяснили одного и самого главного – источника поступления наркотического сырья в Хоревск. Повторный, более детальный обыск в логове секты и в доме «пастыря», расположенном в предместье, принес еще немного опиума-сырца и готового героина. Было арестовано еще несколько человек, жандармы, воодушевленные успехом, рьяно «рыли землю», но… Несмотря на допросы с пристрастием, санкцию на которые скрепя сердце выдал Боровых, канал доставки остался тайной. Промучившись несколько дней, перерыв полгорода и даже пойдя на самую крайнюю меру: допрос основных фигурантов с применением «сыворотки правды» – чудодейственного препарата франкитала, способного развязать язык любому, вплоть до немых от рождения,– Бекбулатов не продвинулся вперед ни на шаг. Только один «ашуровец» из молодняка проговорился, что свежий «товар» не поступал с марта месяца. Срок опять примерно совпадал с пропажей злополучного оперативника, но ничего больше выяснить не удалось.
Одним словом, канал был перекрыт, но он, опять же по словам Бежецкого, с которым Бекбулатов связывался не раз, оказался обрывком цепи, а ее начало вместе с загадочным Колуном и ротмистром Чебриковым мистическим образом кануло в Лету…
Бекбулатов возвращался в Екатеринбург в подавленном состоянии. Надежды потрясти одного из главных фигурантов по делу «хоревского героина» Цыплевича Матвея Иосифовича, известного в определенных кругах под кличкой Химик, провалились в тартарары. Старый наркоман был найден задушенным в камере-одиночке Челябинского централа на следующее утро после этапирования туда всей гоп-компании. Видимо, у неустановленных лиц, весьма заинтересованных в его молчании, оказались очень длинные руки, которым были нипочем высокие стены и крепкие решетки.
На смену тяжкому непрерывному труду и недосыпу последней недели пришло расслабление, сходное по симптомам с похмельем после недельного запоя, отягощенного разного рода развлечениями. Славная езда на отличном автомобиле и превосходная трасса уже совсем не радовали. Больше всего сейчас хотелось побыстрее добраться до аэропорта, сесть в уютное самолетное кресло, ни о чем более не думать до самого Санкт-Петербурга, а там, поплакавшись в жилетку все понимающему другу, схватиться за дело снова и грызть, грызть его, не жалея зубов…
Когда впереди замаячил знакомый пикет, штаб-ротмистр только ругнулся про себя, сбавляя скорость. За заботами он так и не успел спросить о причинах такой непонятной строгости в центре Империи, присущей более неспокойным азиатским и американским окраинам.
Несмотря на то что, судя по всему, здесь его отлично помнили, процедура повторилась один к одному. За исключением одного маленького «но»…
Когда прапорщик, козырнув, возвращал документы, штаб-ротмистр, поддавшись непонятному раздражению, выхватил их из рук инспектора, а тот почему-то придержал… Одним словом, бумажки эффектным фейерверком взвились в воздух. Чертыхнувшись, Владимир нагнулся за ними, а один из солдат, неуклюжая деревенщина, кинулся ему помогать, естественно из самых лучших побуждений, и, вот орясина, въехал головой в каске прямо в покалеченный бок.
Владимиру показалось, что в многострадальные ребра, и без того ноющие, врезалась кумулятивная граната. Перед глазами запрыгали веселые зайчики, он еще успел, стыдясь подступающего, как у нежной курсистки, обморока, виновато улыбнуться окружающим и полетел в глубокий омут забытья…
Назад: 3
Дальше: 5
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий