Зазеркальные близнецы

Книга: Зазеркальные близнецы
Назад: 20
Дальше: 22

21

Александр еще немного постоял перед захлопнувшейся дверью, стараясь задавить в себе последствия выматывающей вспышки ярости, а затем вернулся в кабинет и рухнул в кресло. В руки папку почему-то брать не хотелось. Хотя обложка была девственно чиста, это пухлое вместилище для бумаг представлялось чем-то противным, грязным, как будто долго валявшимся на помойке. Преодолев брезгливость, Бежецкий протянул руку и расстегнул замок.
Беглый просмотр содержимого ничего особенного не дал. Так, всякая канцелярская ерунда: вороха бумаг, каких-то ведомостей, компьютерных распечаток, факсовые ломкие рулоны, смахивающие на верительные грамоты послов неведомых держав, запечатанные крафтовые пакеты, содержащие что-то на ощупь напоминающее компьютерные дискеты и компакт-диски, конверты с фотографиями… А-а, этой тягомотиной можно будет заняться позже. Перебарывая навалившуюся после нервной вспышки усталость, Бежецкий зевнул и, звякнув пару раз колокольчиком, крикнул:
– Клара! Обедать!
Про себя с усмешкой он отметил, что барские привычки уже почти не приходится имитировать – все получается само собой, очень естественно. Неужели все-таки просыпается пресловутая генетическая память десятков поколений предков-дворян?
В углу стола, вероятно помнившего еще прапрадеда владельца особняка, сложенная на чеканном серебряном подносике Александра ждала пачка свежей, еще не разобранной корреспонденции. Среди счетов от газовой, электрической и прочих компаний, как всегда норовивших пустить по ветру отпрыска древней фамилии (а с некоторых пор – коронованную особу!), нескольких газет разной толщины, качества бумаги и цветастости первой полосы, а также неизменного множества пестрых рекламных буклетов внимание привлек маленький конвертик без обратного адреса, содержащий визитную карточку отличного александрийского картона с золотым обрезом. На визитке, очень похоже что на лазерном принтере, было напечатано изящным витиеватым шрифтом буквально следующее: «Не соизволит ли его сиятельство граф отужинать с нижайшим своим слугой» и чуть ниже приписано от руки: «Сашка, приезжай сегодня после семи к Христопопуло. Я уже заказал столик и буду ждать. Влад».
Бежецкий с сомнением повертел в руках картонку и даже понюхал ее. Немного пахло каким-то парфюмом не из самых неприятных. Странно, что нашпигованная информацией память, которая обычно сразу же выдавала нужное, теперь недоуменно молчала. Среди информации о сотнях знакомых графа, близких и не очень, насколько он помнил, нигде не упоминалось о человеке по имени Влад. Влад – это Владислав, в этом мире имя сугубо польское, а граф, помнится, не отличаясь ярко выраженным национализмом, как, впрочем, и большинство столбовых дворян, довольно предвзято относился к полякам. Шляхтичей, даже имевших не менее древнюю, чем у него, родословную и генеалогическое древо, пригревшее на своих ветвях кое-кого из исторических личностей, граф ставил почти на одну доску с евреями и азиатами. Тем более аромат визитки… Хм-м! Неужели?.. Нет, о пристрастиях такого рода Полковник известил бы Бежецкого непременно. Значит, что-то другое. Что же?
Откинувшись в кресле и закинув руки за голову, Александр некоторое время размышлял, безотчетно копируя любимую позу своего прототипа.
«Выяснить точно можно только одним способом– пойти туда, куда приглашают. А если там приготовлена ловушка? Помилуйте, ротмистр, не пора ли перестать играть в „сыщиков и воров“? – Александр поймал себя на мысли, что и думать стал, как граф Бежецкий. Майор Бежецкий сказал бы про „казаков-разбойников“.– Посоветоваться с Бекбулатовым? Ни за что. Не нравится он мне в последнее время. Да и вообще… Нет! Только не с Бекбулатовым».
Взгляд упал на забытый на краю стола стакан с минеральной водой. На запотевшей поверхности отчетливо выделялись следы пальцев…

 

Ровно в семь вечера Александр стоял на пороге ресторана Христопопуло, где обычно собирались сливки петербургской богемы, правда не откровенно декадентского типа, а претендующей на известность и некоторую светскость. Ресторанчик до некого памятного события был одним из излюбленных мест для встреч, небольших гешефтиков и просто приятного времяпровождения греко-левантийской диаспоры. Заведение прославилось лет двадцать пять назад в определенных кругах тем, что за одним из его столиков пустил себе пулю в висок некто Клейменский, поэт очень средней руки (не то, что вы подумали!), снискавший славу ниспровергателя авторитетов и ставший родоначальником целого направления, так называемого «клейменства», в модернистской поэзии этой России. Александр еще на базе вынужден был прочесть несколько его стихотворений, вернее, образчиков весьма посредственно зарифмованного бреда, так как Бежецкий-первый был человеком начитанным и вполне мог знать перлы местного Вознесенского. Честно говоря, майор ни черта не понял в этих заумных строках, воспевающих «сфинксов, возалкавших геометрии» и «рдеющей травы горизонтальные пропасти», очень напомнивших ему эксперименты «шестидесятников» в лице уже упомянутого «инженера рифм», Евтушенко, Рождественского и прочая, и прочая. Тем не менее третьеразрядная забегаловка, где поэт-забулдыга, оседлав белую лошадь, завершил свой богатый вывертами и зигзагами жизненный путь, в одночасье превратилась в настоящую Мекку для столичной культурной элиты. Хитроумный грек, видимо прямой потомок незабвенного Одиссея, тут же смекнул, как из типичного события уголовной хроники сделать деньги, так что заведение, управляемое уже сыном Христопопуло-первого, почившего в отпущенный ему лукавым Дионисом срок, процветало и поныне.
Войдя в прокуренное тесноватое помещение с низким потолком (антураж харчевни двадцатипятилетней давности поддерживался тщательнейшим образом), Александр остановился в затруднении, делая вид, что после яркого света снаружи никак не может привыкнуть к царящему здесь полумраку, естественно не желая показывать, что не знает загадочного Влада в лицо. Однако тот сам пришел ему на помощь.
Из-за одного из дальних столиков раздался радостный вопль, и к Бежецкому кинулась, протягивая руки, странная фигура, казалось составленная из двух сросшихся картофелин и воткнутых в нее спичек. При худых и нескладно длинных конечностях ведущий репортер скандальнейшего бульварного листка «Петербургский пересмешник» Матвей Семенович Владовский обладал солидным брюшком, круглым, как масленичный блин, румяным лицом и обширной, несмотря на нестарые еще годы, плешью, окаймленной бурной, прямо-таки тропической иссиня-черной порослью. Александр кисло улыбнулся. Грош цена всей его подготовке, если он забыл гимназическую кличку старого дружка-приятеля. Оглядев торопившуюся к нему «акулу пера», Бежецкий отметил про себя, что граф все же имел довольно-таки либеральные взгляды, так как даже беглое визуальное знакомство с этим выдающимся образчиком человеческой породы вызвало бы изжогу у любого весьма умеренного антисемита. Однако с точки зрения аборигена здешних мест все было чисто и благопристойно: числясь дворянином Херсонской губернии, о чем, честь ему и хвала, позаботился папенька – Семен Абрамович Владовский, сахарный фабрикант,– господин Владовский был при рождении честь по чести крещен и регулярно посещал церковь, правда не православный храм, а лютеранскую кирху на Заневском.
– Сан Палыч, душечка, сколько лет, сколько зим! – верещал щелкопер, таща Александра за рукав к своему столику и на ходу подзывая официанта, смуглого носатого паренька, облаченного в традиционные греческие шаровары, широченную белую рубаху чуть ли не до колен, выпущенную из-под расшитого золотом бархатного жилета, и малиновую феску с кисточкой.
– Любезный, организуй нам там… ну ты знаешь!
В пухлую ладонь грека перекочевала «синенькая», после чего он, согласно кивнув, удалился неторопливой рысцой.
– Как поживаете, Александр Палыч? Чем занимаетесь? Все в трудах праведных обороняете Отчизну и Престол? Или неустанно бдите за фатерляндом, вновь приобретенным? – рассыпался мелким бесом Владовский, не забывая цедить в пузатые рюмки дегтярно-темное тягучее вино из хрустального графина, уже ополовиненного, видимо, в попытке приятным образом скоротать ожидание.– Попробуйте, попробуйте, граф, уважьте! Коринфское урожая 1966 года.
– Хм, год моего рождения…– протянул Александр, вежливо пригубив ароматный напиток, имеющий своеобразный смолистый привкус, как он помнил из наставлений, присущий большинству настоящих греческих вин.
Коринфское ему, откровенно говоря, не понравилось, но марку приходилось держать, и он смаковал дрянное винцо, как истинный ценитель.
– Нет, Саша, ты оцени, каков букет!
За ничего не значащей беседой и вкусным ужином, умеренно орошаемым разнообразными винами, пролетели два часа. Поначалу, ежесекундно ожидая подвоха, Александр держался несколько скованно, но винные пары сделали свое дело, и он понемногу расслабился. Даже непроходимому дураку стало бы ясно, что пригласили его в данную «ресторацию», дабы отметить за счет новоиспеченного европейского монарха неожиданное повышение по дворянской иерархической лестнице, а может быть, и подмазаться к старому приятелю в надежде на какие-нибудь блага типа места главного редактора ведущей газеты в великом княжестве. Мотя беспрерывно и неопрятно жрал – другого определения к его системе поглощения пищи не находилось,– запивая жирные куски огромными глотками из разных бокалов, травил бородатые еврейские анекдоты и поминутно вскакивал, чтобы раскланяться с очередным знакомцем или облобызать вялую ручку какой-нибудь астенического вида девицы с расширенными от кокаина зрачками, после чего плюхался обратно на стул и, теребя Бежецкого за рукав, хихикая, просвещал, чем именно прославился тот или иной только что поприветствованный индивидуум. По всему было видно, что здесь писака чувствует себя как рыба в воде. В мутноватой, правда, но вполне привычной и приятной.
Около девяти часов вечера Александр как-то сразу понял, что пребывание в этом кабаке затянулось, и хотел было откланяться, но изрядно поддавший Влад вцепился в него клещом, изъявив желание пройтись немного со старым другом. Все попытки Бежецкого расплатиться за ужин были пресечены в зародыше, что было компенсировано щедрыми чаевыми официанту. Сунув греку в карман две синие «пятерки», ротмистр поспешил выйти из переполненного зала на воздух: от духоты помещения и непривычных напитков его немного мутило. Мотя задерживался, видимо продолжая лобызаться взасос с каким-то едва держащимся на ногах неприятного обличия типом, которого Александр приметил, уже покидая заведение Христопопуло. Подождав у входа пять минут и успев за это время несколько раз отказаться от недвусмысленно предложенных услуг девиц, вульгарнейших на вид, он, проклиная себя за загубленный вечер, уже поднял было руку, чтобы подозвать такси, как из дверей, ударяясь головой и плечами о косяки, выкатился его приятель.
– Саша, друг!
Матвей Владовский, источая смешанный аромат вина, чеснока и каких-то экзотических приправ, полез целоваться жирными губами, так что ротмистр был вынужден отстранить его, взяв за лацканы, что, впрочем, сошло за дружескую поддержку едва державшегося на ногах забулдыги. Увы, сразу же пришлось взять его под локоть, иначе господин Владовский тут же улегся бы на мостовую.
Так под ручку они неторопливо шествовали по набережной Фонтанки, а свежий ветерок, дувший с воды, еще не успевшей напитаться летними миазмами, приятно холодил разгоряченное лицо. Александр рассеянно поддерживая ничего не значащий разговор, обдумывал, как бы освободиться поделикатнее от обременительного компаньона, и уже было нашел удобный повод, когда Мотя вдруг остановился как вкопанный и теперь сам взял Александра за грудки. Притянув к себе Бежецкого вплотную, Владовский совершенно трезвым голосом произнес:
– Сашка, зачем тебе все это нужно?

 

Александр по дороге домой анализировал результаты странной встречи. Циничный рассказ репортера только укрепил его в подозрениях, а главная цель «заброски» сюда наконец начала смутно проступать сквозь муть, старательно разведенную вокруг нее, как изображение на фотографии, опущенной в ванночку с проявителем.
Итак, готовилась грандиозная провокация, в которой ему, ротмистру Охранного Отделения графу Александру Павловичу Бежецкому, зарекомендовавшему себя человеком болезненно честным и бескомпромиссным, была отведена роль винтика, пусть и довольно важного, на котором держалась вся конструкция. Мишенью готовящегося скандала была ни много ни мало сама высочайшая фамилия, а удайся он, престиж монархии, и без того сильно подмоченный предыдущими горе-правителями, заметно пошатнулся бы в глазах народа, если не упал бы вообще. В памяти Александра всплыли кадры климовской «Агонии», образ Григория Распутина, бесподобно сыгранного актером Алексеем Петренко, все прочитанное когда-либо об этом позорном периоде русской истории. В данной реальности история России подобного потрясения, к счастью, избежала, так как в свое время место тяжело раненного, почти зарубленного японским полицейским наследника престола Николая Александровича, получившего контузию на всю жизнь, занял его брат Михаил, склонностью к мистицизму не отличавшийся и причин для приближения разного рода «старцев» не имевший. По достижении совершеннолетия сыном Николая Алексеем (здесь, кстати, последний появился на свет чуть ли не на десяток лет раньше) Михаил Второй мирно уступил ему престол по решению «совета старейшин» императорского дома.
«Но каков символ!» – изумлялся Александр, покачиваясь на заднем сиденье мчавшегося по вечернему Петербургу такси. Неужели здешнему Николаю Александровичу, носящему несчастливый второй номер, а вместе с ним и всей необъятной Российской Империи грозит судьба их аналогов из «зазеркалья»? Неужели он, майор Бежецкий, трусливо бежавший из своего раздираемого войнами и политическими катаклизмами мира, приложит руку к разрушению этого, пусть чужого, но тем не менее благосклонно принявшего в свое лоно, давшего все, о чем он и мечтать не мог в прежней жизни?
Александр словно наяву видел разрушения, проступавшие сквозь окружавшую его великолепную действительность, мостовые, запруженные голодными толпами, влекомыми кликушами-вождями, прелестных великих княжон, цесаревича, Елизавету Федоровну и самого помазанника Божия – окровавленных и лежащих вповалку в ржавой воде неглубокой сырой ямы где-нибудь под Екатеринбургом… Услужливое воображение, к тому же подогретое алкоголем, нарисовало такую яркую картину, что ротмистр, не выдержав, зажмурился и сжал виски ладонями. Водитель удивленно поглядел на него в зеркальце заднего обзора и осведомился:
– Вам нездоровится, сударь?
Образ расстрелянных детей, особенно маленькой Сонечки, заваливаемых землей в небрежно вырытой братской могиле, еще стоял перед глазами, и Александр сделал над собой героическое усилие, чтобы прийти в себя.
– Спасибо, милейший, ничего, все в порядке.

 

– Ты понимаешь, упрямец, что на карту поставлено все?! – кричал Александру в лицо громким шепотом Владовский, мелко тряся его за отвороты пиджака и обдавая кабацкими ароматами. Бежецкий, потрясенный услышанным, не обращал на это никакого внимания, безвольно болтаясь в неожиданно сильных руках репортера.
По словам Моти, в репортерских кругах Санкт-Петербурга с некоторых пор упорно распространялся слух о том, что некий заметный чин дворцовой спецслужбы намерен созвать в ближайшее время пресс-конференцию для журналистов самых «отвязанных» столичных и зарубежных изданий. Говорили, что на пресс-конференции должны быть преданы гласности документы, подтверждающие давно муссируемые в обществе слухи о сексуальных связях императрицы и «светлейшего», более того, о вовлечении им в наркотическую зависимость великих княжон и цесаревича, бессовестное расхищение казны, тесное общение с английскими и североамериканскими резидентами… Надо ли говорить, что обнародование даже малой толики подобных, естественно, подлинных материалов произвело бы эффект разорвавшейся бомбы и привело бы самое малое к отставке кабинета и цепи грандиознейших скандалов, последствия которых не взялся бы предсказать никто.
– Ты представляешь, Сашка, чем это грозит России? – менторским тоном вещал уже малость отошедший Мотя.– Оппозиция давно поднимает вопрос о признании Государя неспособным и ограничении его прав на управление Империей, не говоря уже о том, что цесаревич, продли Господи его дни, еще слишком мал, болезнен и по причине своего малолетства не имеет наследника мужского пола, а, следовательно, Россию в случае непредвиденного (Мотя размашисто перекрестился) хода событий ждет либо правление новой императрицы (а надеждой, что она станет новой Екатериной Великой, себя никто не тешит), или… Ты же знаешь Александр, что в Лондоне, где давно окопался Владимир Кириллович, спят и видят, чтобы посадить его на российский престол. Это же война, Сашка, это новая большая война…
Александр понимал, сопоставлял и представлял. Он представлял себе даже больше, чем мог представить репортер.
– Если ты в своем чистоплюйском запале не думаешь о себе, то подумай хотя бы о Елене, о стариках, их же убьют твои откровения и связанный с ними скандал… И вообще: ты что, серьезно считаешь, что твой предшественник пустил себе пулю в лоб из-за неразделенной любви, как сообщалось в газетах? Кстати, почему ты не отвечаешь на мои записки?
– Какие записки?
– Да те, которые я посылаю на твой секретный ящик на почтамте. Ты что, Сашка, совсем стал склеротиком? Или великокняжеская корона на мозги давит? Сам же предупреждал меня, чтобы я не связывался с тобой по напоминальнику и не писал на квартиру. Кстати, твоя дражайшая «юдофобка» не перехватила визитку?
– Нет… Да она давно в отъезде. Решила проведать родню в Германии, ну и…
«Интересно,– думал он про себя.– О каком-то тайном ящике меня никто не предупредил. Очень странно. Нужно все это проверить. Тем более что кроме писулек Владовского там может быть еще что-нибудь интересное».

 

Дома Александр перерыл ящики стола в поисках ключа от загадочного ящика, а заодно и его координат. Ключ, похожий на сейфовый, отыскался на самом дне одного из лотков вмонтированного в тумбу стола сейфа под грудой каких-то ракушек, стреляных гильз и сплющенных пуль, иностранных монеток и других разнообразных мелочей, видимо чем-то памятных Бежецкому-первому.
Вертя в руках замысловатую тускло-серую вещицу с глубоко вбитым четырехзначным номером, Александр гадал о том, где может находиться интересующий его абонентский ящик. Рассчитывать, что искушенный в конспирации оперативник арендует его на Центральном почтамте, не приходилось. В Санкт-Петербурге было несколько сотен малых и больших почтовых отделений. Перебирать их все – жизни не хватит. «Привязаться» к адресу – тоже вилами на воде писано.
Бежецкий задумчиво плюхнулся в кресло и, прикрыв глаза, стал выстукивать ключом по столешнице прихотливую мелодию. Незаметно, как отдача от неумеренно употребленного сегодня коринфского пополам с «Метаксой», начала подбираться дрема.
Внезапно в мутной голове молнией сверкнула мысль: «Документы!»
Как же он раньше не догадался: за абонентский ящик нужно платить, а это фиксируется в счетах, его же «близнец» педантичен в подобных делах, как немец. «Ладно! – одернул Александр сам себя.– Вспомни, как сам увязал по уши во всевозможных бумажках в мирное время! А тут ежегодная налоговая декларация, и так далее».
Нужные счета обнаружились, хотя и не сразу, в папке, содержащей сотни и тысячи старых счетов за газ, электричество, связь, доступ к Сети и еще два с лишним десятка самых разнообразных услуг.
Еще через пятнадцать минут, выяснив по справочнику адрес необходимого ему почтового отделения, Бежецкий сбегал по лестнице черного хода, одновременно вызывая по прижатому к уху напоминальнику такси.

 

Занятый своими мыслями, Александр долго не обращал внимания, что автомобиль уже некоторое время стоит без движения. Наконец, удивленный непонятной остановкой, он обратился к водителю:
– Почему стоим, милейший? Я тороплюсь.
Таксист с досадой пожал плечами:
– Придется обождать, ваше благородие,– полицейский кордон.
– По какому поводу?
– Не могу знать, видимо, шествие какое-то: Крестный ход или демонстрация…
– Демонстрация?
– Все может быть… Вот полицейских с казачками и понагнали. Охраняют-с.
Александр покинул автомобиль и подошел к перегораживающему проезд кордону спешенных донцов не в привычном камуфляже, а в белых парадных гимнастерках и синих с красными лампасами шароварах. Несмотря на вольные позы, шашки их тем не менее вряд ли были бутафорскими, как и нагайки, которыми казачки многозначительно поигрывали.
– Здравствуйте, молодцы!
– Здравия желаем, вашбродь! – вразнобой ответили станичники, разглядев в неверном свете белой ночи золотые погоны на жандармском мундире и приосаниваясь.
– По какому поводу оцепление, урядник? – обратился Бежецкий к старшему.
Урядник оценивающим взглядом окинул любопытного жандарма и, видимо, решил, что ему можно доверить сию государственную тайну.
– Да вот, демонстрацию охтинских рабочих ожидаем, ваше благородие. Все чин чинарем, соизволение градоначальника и вашего ведомства получено… Обеспечиваем государственное присутствие и правопорядок.
Александр кивнул и подошел к выставленному на проезжей части временному заграждению. Рядом переговаривались два городовых в красных, как у железнодорожников в мире Александра, фуражках.
– Чего это они, Петрович, на ночь глядя-то собрались? – вопрошал молодой полицейский, лет двадцати пяти на вид.
Пожилой Петрович в чине вахмистра солидно выдержал паузу, засмолив папироску.
– А у них, Ванюшка, сегодня юбилей. Лет эдак шестьдесят—семьдесят назад на этом самом месте их ба-а-альшую кучу положили… Я, конечно, не помню, но батя мой рассказывал, что тогда тоже какая-то демонстрация была, чегой-то такого они хотели, петицию какую-то царю несли. Много тогда было желающих воду-то помутить. Студенты, социалисты… Без жидков, конечно, не обошлось, куда без них. Ну, знамо дело, собрались мастеровые демонстрировать безо всякого, понимаешь, разрешения…– Петрович глубоко затянулся, надолго замолчав.– Ну власти и струхнули, понимаешь. Понагнали сюда нашего брата, солдат да казачков. Говорят, даже пушки были!
Александр наконец вспомнил, о чем шла речь.
Грандиозная манифестация рабочих охтинских и выборгских заводов, отчаявшихся добиться своего от промышленников, состоявшаяся 29 июня 1935 года, имела своей целью подачу лично императору петиции, содержащей требования о сокращении рабочей недели, увеличении продолжительности ежегодного оплачиваемого отпуска, строительстве детских садов и еще немалое число безобидных требований. Все бы прошло чинно и гладко (ну, кроме передачи петиции лично августейшему адресату), если бы ситуацией не воспользовалось Петербургское отделение РСДРП вкупе с временно примкнувшими к ней социалистами-революционерами и бундовцами. Экономические в общем-то требования как-то незаметно обросли политическими лозунгами…
Тогдашний генерал-губернатор князь Иртеньев-Забалканский, естественно, не мог допустить подобного безобразия и категорически запретил шествие, пригрозив в случае неповиновения жесткими мерами. Социалистам это было только на руку. Для проведения демонстрации выбрали вечерний час, почему-то надеясь на ослабленное сопротивление со стороны властей.
Демонстрантов встретили здесь, перед Биржевым мостом. Социалистическая шушера, конечно, большей частью ретировалась, но распаленные и упрямые мастеровые, не веря в то, что солдаты, сами выходцы из низов, будут стрелять в своих братьев, пошли на стену штыков… Одним словом, повторилось Кровавое воскресенье, отсутствующее в истории этого мира. Расстрелянная и изрубленная казачьими шашками демонстрация только чудом не вылилась в восстание, подобное революции 1905 года из мира Бежецкого…
Полицейские вдруг прервали перекур и подтянулись – к пикету приближались демонстранты.
Александру еще не доводилось видеть вблизи представителей здешнего рабочего класса и, вопреки всему, что было известно о его положении, почему-то представлялись суровые, решительные люди в заплатанных грубых спецовках, грозящие угнетателям неумолимой карой… Конечно, эту картину творило воображение советского человека, с младых ногтей впитавшее все образы и штампы, неустанно плодимые десятилетиями идеологической машиной КПСС. Тем разительнее было отличие.
Бежецкий с изумлением взирал на празднично одетую негустую толпу сытых, благополучных людей, многие из которых вели и несли на плечах нарядных и упитанных детей, размахивающих трехцветными флажками. Где-то в задних рядах наяривала плясовую гармошка, а проходивший чуть ли не в метре от Александра изрядно поддатый, судя по распространявшейся вокруг него волне сивушного аромата, «пролетарий» вполне артистично бренчал на семиструнной гитаре, гриф которой украшал пышный алый бант. Немногочисленные лозунги, профессионально исполненные на кумачовых и трехцветных полотнищах, ничего не требовали, лишь утверждали: «Слава Труду!», «Шире полномочия профессиональных союзов!» и, совсем не к месту: «Полный запрет импорта американских товаров!». Пунцовые от изрядных возлияний ряшки лучились от довольных улыбок, яркие футболки и кофточки так и трескались на животах и плечах «угнетенных трудящихся», а от золотых серег и цепочек, во множестве нацепленных многими «передовыми работницами» ради торжественного случая, рябило в глазах… Весьма симпатичная девица, не совсем твердо держащаяся на ногах, выбежала из рядов демонстрантов и, вручив двум полицейским и Александру по красной гвоздике, поочередно чмокнула всех троих кого куда придется.
Автоматически сжимая в руках скользкий цветочный стебель, Бежецкий долго еще ошеломленно смотрел вслед удаляющейся толпе, лишь требовательный гудок ожидавшего такси вывел его из ступора. Полицейские, освобождая проезжую часть, уже вовсю деловито растаскивали полосатые барьеры заграждения, грузя их в подъехавшие пикапы, а казачки не менее споро утрамбовывались в автобус с лаконичной табличкой «ЗАКАЗ» на ветровом стекле, видимо, в надежде попасть в казармы еще до полуночи.
– Поздравляю, ваше благородие! – весело подначил таксист Александра, кивая на все еще торчащую из кулака ротмистра гвоздику.
Бежецкий, чертыхнувшись, кинул пролетарский цветок на асфальт и плюхнулся на сиденье, одновременно носовым платком стирая со щеки жирный след помады от поцелуя любвеобильной демонстрантши:
– Трогай, любезный!

 

Владовский, насвистывая мелодию из популярной в этом сезоне оперетки, приближался к дому на Сергиевской, на втором этаже которого располагалась роскошная квартира, купленная еще покойным батюшкой. На город опускались короткие летние сумерки, и улица была малолюдной. Идущего за ним «пьяного» Матвей «срисовал» уже давно и теперь старался не подавать вида, что знает о слежке. Однако настораживала не сама слежка, а то, что велась она совершенно открыто, внаглую. Владовский уже начинал нервничать.
Наилучшим вариантом было бы свернуть в неосвещенную подворотню и, дождавшись там преследователя, разобраться с ним. Несмотря на комичную внешность, Матвею не раз случалось бывать в переплетах, а под его пиджаком перекатывались не только слои жира. Конечно, он надеялся не столько на свои кулаки, сколько на узкий стилет, скорее короткую шпагу, спрятанную в полой тросточке и в умелых руках способную стать нешуточным оружием. Хитрая трость, случалось, выручала владельца и не в таких ситуациях: Владовский с гимназических лет считался неплохим фехтовальщиком. Как назло, нескончаемый фасад все тянулся и тянулся, а гостеприимного входа во двор не было…
Ага, вот и он! Владовский, не переставая насвистывать, нырнул под арку и оказался в полутьме. Так, теперь немного подождем…
Чьи-то крепкие руки сжали Матвея за плечи и втиснули лицом в шершавую, нестерпимо воняющую кошачьей мочой и плесенью штукатурку стены, в то время как другие, не менее крепкие, вырвали спасительную трость и быстро, но внимательно охлопали карманы. Только после этого Владовскому было разрешено обернуться, но плечи его не отпустили.
– О чем вы говорили с Бежецким? – Голос невидимого в темноте человека был негромким, но спорить с ним как-то не хотелось.
– С кем? – попытался было придуриваться Матвей, но от сильного удара в бок его всего пронзило болью.
«Ну вот – почку отбили! – пронеслось в оглушенном болью мозгу.– Теперь неделю буду кровью мочиться».
– Хватит! – Голос звучал все так же негромко.– Я повторяю свой вопрос.
Владовский облизнул враз пересохшие губы и решил тянуть время:
– А, вы имеете в виду Александра Павловича! Ничего особенного. Я, с вашего позволения, милостивый государь, имел, как говорится, честь учиться вместе с господином Бежецким. Однокашники, если позволите…
Боль, вспыхнувшая в том же боку, была столь сильной, что из глаз, казалось, посыпались искры.
«Похоже, теперь ребро. Наверняка кастет. Больно-то как, господи! Вот бы сознание потерять,– морщась думал про себя Матвей, лихорадочно ища и не находя выхода из сложившейся, похоже очень скверной, ситуации.– Вот бы сознание потерять…»
Однако милосердное забытье никак не приходило.
– Зачем вы меня бьете, господа? – подпустив слезу в голос, заканючил Владовский, обвисая на руках и незаметно, на ощупь, через ткань пиджака нажимая кнопку лежащего в кармане напоминальника.– Я больной человек. Я ничего никому не сделал. Возьмите все мои деньги, а меня отпустите…
Матвей не рассчитал одного. Женский голос, раздавшийся из аппарата, оказался хорошо слышен даже через карман.
– Алло, алло! Матвей, это ты?..
Едва различимые в полутьме арки тени быстро переглянулись:
– Он кого-то вызвал!
Со змеиным шипением клинок покинул свои ножны в трости и, сверкнув в луче падавшего с улицы света, вдруг стремительно укоротился. Матвей почувствовал еще один оглушающий взрыв боли, и спасительное забытье наконец унесло его в прекрасные блаженные дали…
Прибывшая через десять минут полиция обнаружила под аркой проходного двора только безжизненное тело известного репортера скандальной газеты «Петербургский пересмешник» Матвея Семеновича Владовского, плавающего в луже крови, сочащейся из пробитой насквозь груди. Клинок из валяющейся неподалеку трости с серебряной табличкой «М.С.Владовский. Журналист» был сломан пополам, видимо, от столкновения со стеной. Верная шпага, вынужденно предавшая своего хозяина, больше не пожелала служить никому другому.
В потайном кармане пиджака покойного репортера было обнаружено служебное удостоверение агента политического сыска…

 

Зал круглосуточного почтамта на углу Большой Пушкарской и Саблинской до боли напомнил Александру множество виденных им в своем мире. Те же довольно обшарпанные конторки с дремлющими за ними «барышнями», те же допотопные столы с монументальными чернильными приборами, закапанные въевшимися в некогда желтую поверхность разноцветными пятнами, тот же ряд абонементных ящиков, покрывавших чуть ли не всю глухую стену в глубине… Однако искомого ящика на этой ячеистой стене, увы, не отыскалось. Видавшие виды дверцы с облупившимся лаком заканчивались на цифре «560», да и вряд ли замысловатый ключ, лежавший в кармане Александра, подошел бы к стандартным замочным скважинам, окантованным жестяными накладками. Где же ящик под номером «1178»?
Оставалось прибегнуть к помощи миловидных «барышень», и Бежецкий направился было к ряду «аквариумов», как одна из девушек, привстав, приветственно замахала ему рукой:
– Александр Павлович! Сейчас я вам открою!
Еще через минуту, грохоча связкой ключей, услужливая почтарша отпирала не замеченную Бежецким дверь в другой зал, уставленный уже рядами металлических, отсвечивающих в свете ламп дневного света темно-серым лаком многодверных шкафов, напоминающих скорее ячейки вокзальной камеры хранения или банковские сейфы, никогда не виденные Александром, но сразу же всплывшие в «чужой» памяти. Найти нужный ряд сразу было немыслимо, но выручила опять «барышня», сразу устремившаяся куда-то влево от двери. Бежецкому ничего не оставалось, как, благодаря Бога за неожиданную помощь, поспешить за провожатой.
Та уже поджидала у искомой ячейки, удобно расположенной – третьей снизу в пятидверном ряду. Только сейчас Александр разглядел, что ячейки и впрямь походили на банковские сейфы – отпирались они двумя ключами! Девушка уже вставила свой, видимо стандартный, ключ, и Бежецкий, уповая на удачу, осторожно впихнул в скважину свой. Поворачивать его не пришлось: дверца мягко щелкнула и приоткрылась на подпружиненных петлях.
– Не буду вам мешать, ваше сиятельство! – Почтарша лукаво улыбнулась и удалилась кокетливой походкой, покачивая бедрами.
«Неужели у Бежецкого и с этой что-то было? – удивился Александр, открывая ящик и запуская руку в его темное чрево.– Блин, даже имени ее не знаю! Тоже мне подготовка».
В ящике оказалось немало бумаг, конечно же скопившихся за время отсутствия настоящего ротмистра.
Так, какие-то непонятные пакеты, стандартные на вид, похожие на банковские,– подождут, разнокалиберные и подписанные явно женскими почерками конвертики (ах ротмистр, ах проказник!) – в сторону – не читать же чужую амурную переписку в самом деле, вот этот толстый – уже интересно, этот – тоже, а вот и искомый – от Владовского!
А это еще что такое?
«Сашка, посылаю тебе кое-что интересное, что я нарыл здесь, в Хоревске. Проверь по нашим каналам, что это за штучки. Особенно интересует аббревиатура „СССР“. Владимир Б.»
Почерк знакомый, бекбулатовский. А где штемпель отправления? Так что же это получается?..
Из вскрытого плотного конверта выпал прозрачный пакетик с клочком побуревшей газеты и пара четких цветных фотографий какого-то шильдика с номером «00719» и сакраментальной надписью «Сделано в СССР»…
Назад: 20
Дальше: 22
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий