Имперский рубеж

Книга: Имперский рубеж
Назад: 1
Дальше: 3

2

«Что он хотел сказать мне? – думал Саша, уставившись в неразличимый в темноте потолок, валяясь без сна на койке. – Что за отрава в ящиках? Почему вместо солдат? Ерунда какая-то…»
Сон подкрался уже под утро, и во сне этом поручик в одиночку вытаскивал из кузова грузовика огромный, крашенный зеленой краской ящик, наподобие тех, в которые пакуются цинки с патронами. Рядом, шагах в пяти, стояла целая толпа, молча наблюдающая за потугами офицера, но никто даже не сделал попытки помочь выбивающемуся из сил человеку. А он и не просил о помощи, твердо зная, что эти помочь ему не могут ничем. Почему не могут? Разве может чем-нибудь помочь живому мертвый?
Да, все, кто наблюдал за странной разгрузкой, были мертвы. Вон, третий справа – поручик Еланцев. С двумя целыми руками и двумя ногами, облаченный в никогда не виданный на нем парадный пехотный мундир. А рядом с ним, ничуть не стесняясь столь близкого соседства с «его благородием», – рядовой Семенов, как всегда, в расстегнутом на груди камуфляже. И еще знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые лица…
Ящик наконец грохнулся оземь, крышка слетела сама собой, и под ней действительно обнаружились две цинковых коробки с белыми трафаретными надписями на оливково-зеленой блестящей поверхности. Не зная, зачем он это делает, Саша вспорол крышку одной из них штык-ножом, неизвестно откуда взявшимся в руке, но вместо аккуратных патронных пачек, тесно набитых в жестяное нутро, увидел лишь небрежно набросанные газетные свертки, содержащие что-то вроде табака.
Вторая «цинка», больше походящая размерами на гроб (даже непонятно, как она влезла в ящик!), поддавалась с трудом. Бежецкий весь вспотел, пиля ножом, непонятным образом трансформировавшимся из штыка в обычный столовый, неподатливую жесть. Когда же он двумя руками с трудом отогнул зазубренный край, взгляду открылось лицо покойного Селейко, внимательно глядящего на него темными от огромного, во всю радужку, зрачка глазами.
«Откуда он тут?» – Александр попытался закрыть гроб, но мертвый унтер изнутри уперся в крышку неожиданно сильными руками и легко преодолел сопротивление офицера.
«Я домой хочу… – пробулькал окровавленным ртом покойник. – А тут отрава… Душно мне…»
Вместо подушки, под головой покойника лежали все те же свертки и целлофановые пакеты с чем-то белым…
Саша подскочил на постели и долго не мог унять расходившееся сердце. Душная темнота стискивала его в своем кулаке, по лицу и спине ручейками катился пот, простыня оказалась скрученной в жгут и противно мокрой.
«Приснится же такое…»
Бежецкий поднялся, несколько раз присел, проделал десяток-другой гимнастических упражнений и, не зажигая света, прошлепал по старой, хрустящей под ногами и колющей босые пятки разлохматившимися стебельками («Давно пора заменить!») циновке к столу. В щелях оконной занавеси маячил серый предутренний свет, и до одури захотелось распахнуть окно и вдохнуть полной грудью прохладный воздух… Вместе с пулей какого-нибудь по-азиатски терпеливого снайпера. Поэтому поручик ограничился лишь стаканом тепловатой, сильно отдававшей хлоркой воды, которую кипяти не кипяти… Увы, «хорошая» бутилированная вода стоила дорого, а в дукане, скорее всего, купишь то же самое, а то и просто процеженную воду из арыка, кишащую бациллами всех мастей. Запах хлорки хорошо отбивали граммов пятьдесят местной араки, но пить с утра Саша так и не научился, как ни пытался.
«Слава богу, – зло подумал он, вытряхивая из помятой жестянки мятную конфетку-монпансье и размалывая крепкими молодыми зубами приторную, холодящую нёбо мякоть, – сегодня не на службу. И завтра… Когда там «клуб» открывается? Напьюсь…»
Ложиться на влажные простыни не хотелось, но не таскаться же потом целый день снулой мухой? Перевернув подушку относительно сухой стороной вверх, молодой человек рухнул на взвизгнувшие пружины и закрыл глаза…
Обливаясь потом и срывая ногти на пальцах, он выколупывал из бездонного чрева грузовика второй ящик, уже точно зная, что заключено под дощатой крышкой, а своей очереди молчаливо дожидались еще десятки…
* * *
К вечеру желание напиться и забыть кошмар уже не казалось таким всепоглощающим. Да и сам ночной морок как-то потускнел, потерял краски и не казался чем-то бóльшим той неизбежной «отдачи», которую вызывали в молодом, охочем до впечатлений мозгу все предыдущие боевые выходы. Правда, впечатления раз от разу постепенно стирались, словно разменные монетки, поскольку человек рано или поздно привыкает ко всему на свете. Даже к смерти, роящейся вокруг, прикидываясь до поры обычными пчелками-труженицами. Свинцовыми и стальными…
«Может, лучше закатиться к дамам-с? – размышлял поручик, неторопливо пыля английскими ботинками, которым и вправду износу не было, по хорошо известному маршруту, проделать который теперь мог и в полной темноте и мертвецки пьяным. – Говорят, недавно прибыло из Империи пополнение сестричек милосердия… Или просто лечь пораньше, прочитав наконец пару страниц давным-давно одолженного у Зебницкого романа?..»
Но отказаться от общения, по которому истосковался за неделю изматывающих «конопляных поисков», Саша не мог. Стоило вспомнить, что завтра или, в крайнем случае, послезавтра опять предстоит мотаться целыми днями по набившим оскомину ущельям в поисках клочков пыльно-зеленой, похожей цветом на германские шинели, еще не до конца изношенные «сарбозами», растительности, и ноги сами ускоряли замедлившийся было шаг.
«В конце концов, – пытался обмануть себя молодой человек, – можно и не напиваться. Посидеть где-нибудь в сторонке с бокалом пива, послушать споры, сыграть партию-другую на бильярде… Вернуть Зебницкому, наконец, старый долг…»
Александр вздохнул: вернуть одолженные два месяца назад десять рублей легкомысленному поляку означало попойку на ту же сумму, поскольку деньги в руках шляхтича держаться никак не желали, а желающих поучаствовать в истреблении «красненькой» всегда было хоть отбавляй. Тут уже не отделаешься бокалом местного «Моргенштерншаушлихтера», неведомо как укоренившегося на абсолютно неприспособленной к пивным экзерсисам почве. И что самое грустное – с десятки все веселье только и начнется…
* * *
Увы, как и почти все благие намерения в нашей жизни, это тоже так и осталось намерением – не более того.
Не успел Саша пересечь порог «клуба», как сидел между друзьями на шатком табурете, прижавшись спиной к осыпающейся сухой глиняной крошкой при каждом движении стене, в стакане, зажатом у него в руке, плескалось что-то алкогольное, а нечто не менее алкогольное плескалось под черепом, вытесняя и благие намерения, и данные себе обещания.
А на огромном, составленном из нескольких обычных, столе посреди обширного помещения разыгрывалось никогда не виданное им ранее действо.
Бои скорпионов.
Сколько трудов стоило отловить такие вот устрашающие экземпляры – больше фаланги большого пальца, – как раз сейчас взахлеб рассказывал на ухо Александру поручик Мотя Зацкер, слывший в «сеттлменте» выдумщиком не хуже покойного Еланцева. Слава богу, все шутки Матвея Зиновьевича имели характер довольно безобидный и были действительно веселы и оригинальны. То он, воспользовавшись каким-то местным праздником, устраивал настоящий костюмированный бал, то – гонки на ишаках, то беспроигрышную лотерею. От начальства сей оригинал постоянно получал распеканции, зато с товарищами имел отличные отношения и был желанен в любой компании.
– Представляешь, Саша! – теребил за рукав поручика Зацкер – он со всеми был на «ты». – Вон того негра мой Ларионов вытряхнул из своего сапога. – Тощий палец с обкусанным ногтем указывал на литровую стеклянную банку, на дне которой притаился действительно необычной расцветки – почти черный – огромный скорпионище. – Хотел раздавить, увалень, да я спас это чудо природы. А потом, как-то сама собой, возникла мысль: а что, если попробовать… Понимаешь, тараканьи бега – банально. Петушиные бои… Интересно, но где добыть петухов? Знаешь ведь, что местные обожают этот варварский вид спорта. Бойцовый петух стоит таких денег!
Выдумщик прервался, глотнул, будто воды, добрых полстакана араки – местной водки, мало чем отличающейся по вкусовым качествам от шаропа, и затараторил, возбужденно блестя большими, навыкате, глазами:
– Смотрю я, как этот негр бегает по дну банки, трясет хвостом, и думаю: э-э-э-э!..
Половой Семен водрузил на стол огромную плоскую стеклянную банку вроде аквариума, осторожно вынул из его прозрачной тюрьмы темного скорпиона щипцами для сахара и опустил на дно ристалища.
– На арене боец номер один, – громко объявил Зебницкий, согласившийся быть рефери поединков и заодно крупье: не умея сохранить свои деньги, поляк тем не менее, раз «ожегшись на молоке», отличался щепетильной честностью, чем и пользовались отцы-командиры, непременно командируя его за казенными суммами, когда возникала такая необходимость. – По кличке «дядя Том»! Против него выступает… – Семен застыл с зажатым в щипцах извивающимся страшилищем песчано-рыжего колера, – боец номер два по кличке «Абр-р-рек»! Делайте ваши ставки, господа!
– Ставлю рубль на черного! – потянулись к серебряному блюду руки со ставками. – Полтинник серебром на рыжего!.. Три рубля на гнедого!..
Саша поддался общему ажиотажу, метнув на блюдо свернутую квадратиком рублевую купюру.
И схватка началась…
– Слушай, Зацкер, – спросил Александр поручика, когда страсти несколько улеглись, а вокруг стола с сосчитанными «бойцами» осталось лишь несколько самых азартных игроков. – Ты все про все на свете знаешь…
– Не без этого! – приосанился Матвей. – Спрашивай, о повелитель винтокрылого шайтана!
– Понимаешь, Мотя, – Бежецкий не знал, с чего начать: не будешь же рассказывать человеку, пусть и другу, свой ночной кошмар, – тут такое дело… У меня одного бойца подстрелили…
– Слышал, Саша, слышал, – мелко закивал изрядно подвыпивший офицер. – Такое горе… Сильно наседали в штабе?
– Да не в этом дело… – отмахнулся молодой человек. – В первый раз, что ли! Ты понимаешь, что меня гложет…
И он, как мог нейтрально, изложил внимательно слушающему товарищу все происшедшее в санитарной машине.
– Так вот, Мотя, что я хотел спросить… – начал он, но Зацкер перебил его, воровато оглянувшись и накрыв Сашину руку своей узкой ладошкой.
– Вот что я тебе скажу, друг Бежецкий…
* * *
– Вы с ума сошли, Саша! – Иннокентий Порфирьевич по-бабьи всплеснул ладонями. – Какие еще наркотики? Право, вы сошли с ума! Постоянные дежурства действуют на ваш организм угнетающе. Давайте я положу вас на недельку в неврологию, попьете успокоительного, побеседуете со специалистами… Знаете, какой у нас есть замечательный психотерапевт?
– Я не сумасшедший, господин полковник. И патрулирование влияет на меня ничуть не более, чем на остальных.
– Но это же самая натуральная идея фикс! Вы наслушались солдатских баек и вообразили себе невесть что…
– Увы, Иннокентий Порфирьевич, – стоял на своем Бежецкий. – Это не байки. В некоторых гробах с погибшими в Россию отправляются наркотики. Я вас не обвиняю ни в чем, но некие люди…
– Воспользовались моей простотой? – сощурил глаз врач. – Моей мягкостью?
– Я этого не утверждаю…
– За чем же дело стало! Обвините меня! В мягкотелости, в разгильдяйстве, в потворстве преступникам! Еще в чем-нибудь… А ну пойдемте! – взъярился вдруг полковник, выбираясь из-за стола. – Пойдемте!
– Куда? – тоже поднялся на ноги поручик.
– Увидите…
Иннокентий Порфирьевич цепко ухватил Сашу за рукав и повлек куда-то по коридорам, лестницам, в самые недра госпиталя, туда, где ему ранее никогда не приходилось бывать. Более того: молодой человек и не подозревал, что изнутри это не самое большое здание, которое ему приходилось видеть в своей жизни, так велико. По его мнению, они с провожатым уже были этажа на два ниже уровня земли, но врач все вел и вел куда-то, будто призрак Вергилия, сопровождающий в ад поэта…
– Строили еще немцы, – ответил врач на невысказанный вопрос – даже будучи рассерженным, он оставался человеком вежливым и общительным. – В расчете на возможную ядерную войну. Даже если надземная часть госпиталя окажется уничтоженной, больные и персонал будут укрыты надежно. Тут даже своя автономная артезианская скважина и несколько генераторов имеются. Я, кстати, подумываю, чтобы перевести все свое хозяйство сюда, – очень уж досаждают ночные обстрелы. Только бы средства выцарапать в округе, а то за несколько лет аборигены умудрились загадить неиспользуемые этажи до ужаса.
– А впечатления не производит, – осторожно заметил Саша, озирая вымощенный плиткой коридор со сверкающими кафельными стенами: часть люминесцентных ламп, расположенных на потолке через каждые пять метров, не горела, но оставшихся вполне хватало.
– Что в коридоре взять? Только до освещения и добрались. А зайдите в любой бокс: разорение и хаос. Даже розетки из стен повывернуты и трубы отопления срезаны. Не говоря уже о прочих коммуникациях. Немцы – большие аккуратисты, но на такое обращение с плодами своих рук никак не рассчитывали… Кстати, мы пришли.
Спутники стояли перед мощной стальной дверью, напоминающей дверь в бомбоубежище. Аккуратно, по трафарету сделанная надпись не подразумевала иных толкований. «МОРГ».
– Вы покойников не боитесь? – спросил Иннокентий Порфирьевич, но тут же спохватился: – О чем это я? Боевой офицер… Пойдемте.
Настучав код на клавиатуре, врач взялся за массивную рукоять и с видимым трудом приоткрыл толстенную дверь. Изнутри пахнуло холодом и таким «ароматом», что у привыкшего с недавних пор ко многому Бежецкого перехватило горло.
– Формалин, – пояснил полковник. – Иных бедолаг привозят уже в таком состоянии, что одного охлаждения бывает маловато…
Парочка пересекла обширное помещение, заставленное металлическими столами, большая часть из которых пустовала. Лишь над самым дальним сиял многоламповый хирургический светильник, и виднелись две фигуры в зеленых балахонах, склонившиеся над третьей, до половины скрытой простыней. Не нужно было обладать чересчур большими познаниями в медицине, чтобы понять, чем заняты «зеленые человечки».
– Патологоанатом Марусевич с практикантом, – счел нужным пояснить Иннокентий Порфирьевич. – Вскрывают… Но это вам, думаю, без разницы. Так ведь?
Не отрываясь от своего занятия, один из «лекарей мертвых» отсалютовал начальнику зажатым в обтянутой резиной руке инструментом будто саблей и вернулся к своему неаппетитному занятию, а второй вообще не обратил на вошедших внимания, позвякивая чем-то на пододвинутой к самому прозекторскому столу каталке.
– Тут черновая, так сказать, работа, – заметил медик. – А готовят к встрече со святым Петром дальше.
– А… покойников сюда тем же путем, что мы прошли, доставляют? – не утерпел Саша.
– Что вы! Имеется специальный лифт. Грузовой, вмещающий сразу две каталки. Нам, правда, слава богу, такая вместимость не нужна… Только вряд ли вам, Саша, понравилось бы путешествие сюда на этой ладье Харона, – улыбнулся полковник Седых. – Так что я вас провел по менее короткому, но более комфортному маршруту. Вы не против? А то обратно можно и лифтом возвратиться…
– Нет-нет! – запротестовал поручик, представив на миг замкнутое пространство, наполненное запахами, подобными витающим вокруг. – Благодарю покорно! Я уж лучше по лестнице…
– И то верно.
Офицеры миновали еще пару ничем не примечательных помещений и оказались в комнате, напоминавшей слесарную мастерскую: верстаки, сверлильный и еще какие-то станки (молодой человек не особенно разбирался в фабричных причиндалах, разве что видел нечто подобное во владениях прапорщика Деревянко), сложенные штабелями длинные ящики и предметы, напоминавшие металлические корыта. Откуда-то из-за этих пирамид доносилось резкое шипение, а голубые и красноватые отсветы, вспыхивающие то и дело, до неузнаваемости преображали полуосвещенное помещение, отбрасывая на стены и потолок причудливые цветные тени. Казалось, где-то работает цветомузыкальное устройство из дешевого танцзала, только звук отключен полностью.
– Пойдемте, – потянул за рукав озиравшегося по сторонам поручика Седых. – Ничего здесь интересного нет.
– А что это за корыта? – кивнул Саша на ближайший к нему штабель.
– Гробы, – буркнул Иннокентий Порфирьевич. – Гробы из оцинкованной жести. А в эти ящики, – указал он на штабель деревянной тары, – запаянные гробы устанавливаются для перевозки.
За штабелями, на бетонном полу стояли в ряд три металлических ящика. Крайний оказался уже запаян, на средний двое работяг в брезентовых робах как раз устанавливали плоскую крышку, а в крайнем… Бежецкий длинно сглотнул, увидев в гробу знакомое лицо.
Унтер Селейко казался спящим. Если бы не бескровное заострившееся лицо и глубокие тени под глазами, он вполне сошел бы за живого. Восковые ладони были аккуратно сложены на груди темно-зеленого с красной выпушкой парадного мундира, никогда ранее Сашей на нем не виденного, отсветы неисправной, нервно моргающей ртутной лампы на потолке отражались в голенищах сапог, надраенных до блеска. Лишь несколько секунд спустя юноша разглядел, что запястья мертвых рук связаны матерчатой ленточкой.
– Зачем это? – глухо спросил он.
– Что? А, руки… Понимаете, Саша, в дороге гроб будет трясти, а трупное окоченение уже проходит… Словом, так имеется шанс довезти покойного до дому в более-менее пристойном виде. Вы знакомы? – пристально глянул на собеседника врач.
– Да, это мой бывший подчиненный, унтер-офицер Селейко, – ответил Бежецкий, не в силах оторвать взгляд от стягивающих запястья и щиколотки мертвеца ленточек.
– Ага, – полковник перевернул бирку, прикрепленную к одной из ленточек, и близоруко сощурился. – Проникающее ранение в грудь и живот… Доставлен уже мертвым. Неудивительно, что мне он незнаком… Погодите заваривать! – одернул он сварщика, разжигающего газовую горелку над закрытым гробом. – Открывайте.
– Мы ж закрепили уже, – недовольно буркнул второй рабочий.
– Ничего, закрепите еще.
– Давай, Петро, открывай, – вздохнул сварщик и сердито крутанул вентиль горелки, гася пламя. – Коли господам приспичило полюбоваться, мы перечить не станем…
Работяги с жестяным скрипом сняли с гроба крышку, и у Саши подкатило к горлу: если Селейко выглядел совсем живым, то про лежащего сейчас в гробу офицера это сказать было трудно: развороченное, черно-багровое, на живую нитку, казалось, скрепленное месиво напоминало что угодно, только не человеческое лицо.
– Штабс-капитан Клейнмихель, – сообщил Иннокентий Порфирьевич, даже не прикасаясь к бирке. – Не поверите, мой друг, но его-то как раз доставили из Джелалабада живым. – Танкист, умудрился сам выбраться из горящего танка и вытащить двоих солдат. Одного, правда, мертвым. Ожог девяносто процентов поверхности тела. Был безнадежен, но как цеплялся за жизнь! Вы просто не представляете. Жаль, что доставили его ко мне слишком поздно. Можно было попытаться…
– А что это такое? – спросил поручик, дотрагиваясь пальцем до небольшого тканевого мешочка – одного из многих, заполняющих пространство между бортиком гроба и страшным лоснящимся куском мяса, бывшего когда-то человеческим лицом: на него как раз он смотреть избегал.
– А, это… – Медик осторожно извлек такой же из-за плеча покойного: блик света пробежал по четырем звездочкам на тканном золоте погона. – Посмотрите сами.
Трудно было заставить взять в руки вещь, соприкасавшуюся с мертвым телом, пусть через ткань, но Саша решился.
– Смелее, смелее!
Из мешочка на ладонь посыпались какие-то невразумительные полупрозрачные гранулы, напоминающие крупные зерна риса.
– Силикагель, – пояснил полковник Седых. – Гранулы особого полимера, способные впитывать и связывать в себе огромное количество жидкости. Впитывают излишнюю влагу и заодно фиксируют тело в гробу. Использовать это вещество в таком деликатном деле предложил полковник медицинской службы Батдыев в ходе Южнокитайского конфликта. Тогда впервые было высочайше одобрено возвращение праха павших воинов на родину, но сразу же возникло немало проблем… Можете проверить – во всех мешочках то же самое. Человеку неискушенному действительно могло померещиться черт знает что…
– Так можно закрывать? – перебил врача рабочий с горелкой. – Вам, господа хорошие, разговоры разговаривать, а нам работать нужно. За просто так даже здесь не платят…
Назад: 1
Дальше: 3
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий