Опосредованно

Глава 10
И это тоже к чему-нибудь да примета

Именно этот глупый, как бы летний, но уже почти осенний, ни такой, ни сякой день Лена то и дело вспоминала четыре года: пустой, огромный, лишенный стишков, полный мелкой суеты и некой совершенной ерунды, которая ее, тем не менее, не отпускала, не то что бесстрочно, а даже бессловесно вертелась в голове. А на пятый год сцепились вместе: дождь, зимняя электричка, чернила, бегущие по контуру и внутри Славы, то, что Владимир, когда разошлись гости, уснул самый первый, что сын не похож на Владимира, хотя на него похожи все остальные близкие, сон, порожденный цепочкой Блока, вечерние песенки, фотография у крыльца и первый приход под душным, как теплица, тополем. Многому в стишке нашлось место, даже Дмитрия Лена приплела в этот текст в виде хаотически шевелящейся тени на границе неонового света, и потому как это не холодок был, то успела еще подумать, пока предметы вокруг и удивленного Владимира, как пластилиновую аппликацию, размазывало куда-то вбок, и бок этот был сразу везде: «Долго же я эту ерунду писала, получилось, как у Димы, если он говорит».
…Когда Лена общалась с Дмитрием по телефону, прежде чем пригласить его, то совершенно не понимала, за что он может быть бит в компании творческих собутыльников и вообще, в любой другой компании, а он пытался именно этим обосновать свой отказ. Она подозревала, что Дмитрий сильно привирает насчет своей неуживчивости и длинного языка. Телефонный Дмитрий сильно изменился, отчасти растерял хаос в речи, а еще, судя по фотографиям в фейсбуке, большую часть своих волос и блеск в глазах. Ей казалось, что Дмитрий вошел в роль жертвы с тех самых пор, как они повстречались возле оперного театра, да так из этой роли и не выходит, бесцельно рисуясь перед ней одной, потому что больше не перед кем, а в компании он окажется застенчивым автором туповатых произведений, мнущимся от вопросов о следующей книге. А Дмитрий, узнав, что вот мальчику, который носится сейчас возле дома, через неделю идти в школу, первый раз в первый класс, сказал, зачем-то ища одобрения у Владимира: «Это ведь по идее бегает сейчас труп. Практически зомби, которому жить осталось семь дней». Лена заметила, что Владимир еле сдержался, чтобы не засветить гостю сразу, и слегка повисла у мужа на руке, чтобы дать Дмитрию объясниться. А тот продолжил как ни в чем не бывало: «Можно отрицать, но против правды не попрешь. Вот этот беззаботный дошкольник с первого числа следующего месяца будет никому не нужен со своей непоседливостью, и что там еще есть у дошкольников? Нужен совсем другой человек, который будет слушать, что ему говорят, а затем еще уроки должен будет делать, а если продолжит свою непоседливость тянуть, год за годом скакать и веселиться продолжит, то его так или иначе все равно ведь убьют. Или препаратами задавят эту веселую личность, или еще как. Это как агукающий младенец. Никого не умиляет, если это уже лет пять-шесть младенец, если он ничего не говорит и не ходит, многих это зрелище ужасает, как вид трупа, что уж скрывать».
«И вот его ты предлагаешь на роль… второго отца?» – делано ужасаясь, спросил Вова, когда Дмитрий, осведомившись, где бы пописать (именно так он сказал, не про туалет, не где бы руки помыть), удалился. «Не скажу, что он совсем не прав был, – сказал Владимир, – но это же такая отмороженная правота, о которой в данный момент никто не просил. Обычно беседы завязывают, вроде как, что сегодня будете пить? Погода там. Ой, у вас растет малина, а у меня никак не приживется, ну и все такое. Да он сам как бы труп ходячий уже, сколько ему? Ему бы среди внуков уже тусить, а не искать себе приключений».
«Тебе же за такое его книжки и нравились, за эти провокационные штучки».
«Блин, одно – читать эти провокационные штучки. А другое – слышать вместо “здравствуйте”. Он же от Маши может в итоге уйти с выцарапанными глазками своими хитренькими, если так при ней пошутит».
А вообще, все были собраны под три предлога: просто так, посидеть; школа Никиты; поступление девочек и Жени. Третья причина для Лены была настоящая, а остальные надуманные, ей очень хотелось развеять среди пришедших людей всю ту нервозность, что накопилась за время экзаменов, и при этом поделиться радостью, что все так получилось, кончились забеги по репетиторам, ночи перед экзаменами, вечера после экзаменов, баллы, рейтинги. В рейтингах поступавших печальнее всего было смотреть оценки тех, кого Вера самоуверенно называла сельскими медалистами, когда наверху более чем посредственных результатов ЕГЭ торчали три балла за золотую медаль. Лене очень не нравились слова Веры. Лена, во-первых, остро представляла некую деревеньку, откуда не было выхода ни на хорошую школу, ни к хорошему репетитору любого из предметов, она воочию воображала старенькое здание с белыми занавесками, скрипучими полами, старыми деревянными рамами, пришкольным огородиком и туалетом на улице; во-вторых, Вера и сама-то попала на бюджет в консерваторию только чудом творческого конкурса; а в-третьих, Аня на бюджет не поступила, и Лене казалось, что Верины слова задевают Аню тоже. Но нервировать Веру Лена не спешила, потому что отчасти Верина злость объяснялась тем, что Женя поступил в СПбГУ, и парочке, наконец, предстояло настоящее испытание, когда всякие правильные слова верности можно было говорить сколько угодно, однако что будет дальше – не знал никто из них двоих.
Представляя эту вечеринку, Лена отчего-то была уверена, что будет хорошая погода: желтый свет заходящего солнца, чешуйки растущей на участке сосны в стаканчиках с вином, ос, лезущих к мясу, – но прямо с утра пошел угрюмый в своем упорстве не ливень, а такой дождик, вроде как из распылителя, почти незаметно намочивший все вокруг, наполнивший лужу на въезде в участок и еще несколько луж во дворе, из водосточной трубы торчал одним углом книзу треугольник воды. Родители Владимира за неделю отказались от похода в гости, догадавшись о плохой погоде с помощью разыгравшегося ревматизма Владимирова отца, да и Никита только-только отбыл с их дачи, где провел два летних месяца, постепенно дичая на природе, как кошка, и пусть они не высказали эту мысль, но все же им хотелось тишины и хотя бы недельного покоя.
«Ну, будем в доме, господи», – миролюбиво сказал Владимир, прежде чем разжигать уголь на мангале в беседке, но все постепенно подходившие и приезжавшие тянулись к этому мангалу, ненавязчиво напиваясь вокруг дыма древесного и внутри дыма водяного, где-то на границе того места, где эти дымы перемешивались друг с другом.
Сначала появился из такси Дмитрий – сильно облезший и поседевший, но в целом какой-то более облагороженный – длинным плащом, выбритостью, прямоугольными очками, толстой деревянной тростью. Именно тогда состоялся разговор о трупе Никиты.
Затем самоходно пришел физрук с женой и внучкой лет девяти, на которую тут же спихнули Никиту, или она сама с готовностью им занялась, как только увидела. Физрук и Дмитрий почти сразу же обнаружили общих знакомых и принялись выяснять, кто, как и где теперь. «Ты же тот фантаст, да? – спросил физрук, сориентировавшись, – который теперь всякую либерату пишет?» «Ой, я вас умоляю, – отвечал Дмитрий. – Хватит тут линии партии прослеживать без самой партии. Так сложно все стало. При СССР и то проще, вот тебе диссиденты, вот тебе соцреализм, а тут, куда ни сунься, все какие-то недовольные, сорок восемь сортов диссидентства, да верующих, которых не задень, да по способам секса и еды сорта людей. Тут, слыхали, один придурок стишок написал, сел сразу по двум статьям: и за наркоту, и за экстремизм. Если еще не сижу и не за границей, как Вован, что против третьего Мишкиного срока все сопротивляется, значит, не такой я еще и либерал». За это почему-то мужчины дружно выпили, так и не сформулировав тост.
Аня нарисовалась будто специально, чтобы застать самый жар политического спора физрука и Дмитрия, когда Вова, образовав собой букву «Т», не сказать что силой удерживал, но слегка приостанавливал встречное движение спорщиков друг к другу, которое, Лена знала, чем закончилось бы, так же бы получилось, как когда в школу, оттолкнув охрану в лице пенсионера в униформе, завалился чей-то пьяный отец; физрук тогда никакой злобы не проявил, просто возник перед матерящимся дяденькой, аккуратно тюкнул его в челюсть движением, похожим на то, каким обычно разочарованно захлопывают холодильник, поймал в падении до пола, какое-то время держал, как принцессу, спасенную из лап дракона, а затем бережно положил побежденного на широкий школьный подоконник. Тот пьяный был здоровее Дмитрия и моложе, так что никакого поединка бы не получилось, и многажды, по его словам, битый, Дмитрий не мог не замечать очевидного, но пробовал сблизиться со словами: «Имел я эти путевки, да я их в глаза ни разу не видел, у меня мать чертежница была, как бы не гегемон, я кроме занюханных пионерлагерей и не видел нихера. А спортсменам и тогда было зашибись, и сейчас, потому что рекорд неправильно поставить нельзя, так, чтобы на тебя после рекорда дело завели. Неплохо вы ребята, устроились, ничего не скажешь!»
«Вот ведь зараза едкая», – невольно думала Лена, наблюдая, как физрук отбрехивается потом, кровью и усердным трудом, а Дмитрий отвечает, что везде пот, кровь и усердный труд, и даже незаслуженное забвение везде, что оглянись кругом – все результат упорного труда и забвения, куда ни сунься.
Лене было неожиданно легко и весело от такой толкотни, хотя стишки не появлялись уже давно, она даже не заметила, как они постепенно редели, а если и приходили, то смешивались с тем, что было дома: с подвижными вещами, подвижными людьми, тем, как подвижные близкие перемещались сами и перемещали предметы, говорили слова при всем этом движении.
Аня изящно и незаметно присоединилась к матери и гостье, столом отгороженным от спора, молча пролезла Лене под руку и некоторое время вздыхала под мокрой курточкой, а жена физрука, чтобы как-то себя занять, принялась выспрашивать у Ани про экзамены, и случайно пошел тихий разговор на фоне громкого, в какой включилась и Лена, и оказалось, что уже она говорит, а другие слушают про школьную карусель, которая повторяется до умопомрачения, когда несколько классов подряд учишь детей, по сути, разгадывать одну и ту же головоломку – находить там и сям формулы сокращенного умножения на фоне различных условий, показываешь пару хитростей, вроде самоуничтожающейся единицы в разных частях уравнения, и опять же единицы, но мнимой. Но и в это дети не могут вникнуть порой годами, хотя чувствуешь уже даже уколы совести, что трюки-то довольно просты, ощущаешь себя фокусником, который все время распиливает девушку на арене, все время показывает, в чем секрет, а зритель, который видел и трюк и объяснение его десятки раз, каждый раз удивляется, как в первый, и даже те, которые умны, внезапно обнаруживают себя посреди контрольной, будто пораженные внезапным приступом амнезии, и кажется, что все это впустую. И ведь в большинстве случаев это и правда впустую совершенно. У Лены у самой была химия когда-то, которую она полностью забывала, как только закрывала учебник, и если после биологии, например, еще оставалась некая связь между словами и реальностью, ну, вроде как, хордовые – это с позвоночником, вакуоли – это такие полости внутри клетки, камбий – это в коре, образует кольца, то с химией были настолько сложные отношения, что слово, допустим, «изобутан» не говорило Лене совсем ничего, она только и знала, что такое слово существует, не более того. Каким-то невероятным образом движение внутри алгебраических уравнений ей представлялось более явственно и казалось ей более реальным, чем пляска между валентностями атомов.
«Так эта рутина у всех, – и поддерживая Лену, и как бы споря, включился Владимир, с почему-то сосредоточенным лицом, – когда кажется, что любой на твоем месте бы справился, и ты как бы не при делах, а на самом деле это вовсе не так. Я вообще не представляю, как вы, ребята, с детьми, у меня самого детский сад, хотя и со взрослыми людьми работаю, такое чувство иногда, что я просто во дворце пионеров руководитель такого кружка по пилению деревьев с выездами на места и организацией кружков в других населенных пунктах».
«А ты на кого будешь учиться?» – спросила Аню жена физрука, поскольку в словах Владимира образовалась пустота, вызванная тем, что он совершенно очевидно для Лены и непонятно для других сообразил, что говорит и о рутине текстов, и что Лена говорила не столько о школе, а больше именно про стишки талдычила в очередной раз, только завуалированно, потому что вычленил слово «камбий» из последнего ее стишка, когда случайно глянул в ноутбук.
«Анимация и компьютерная графика», – сказала Аня с готовностью.
«Блин, надеюсь, это у тебя все в коллективе будет происходить, этот процесс анимации и компьютерной графики, – встрял Дмитрий, грея руки над углями. – Потому что так иногда бывает невесело, когда не прет, кажется, что у диспетчера, который вызовы от застрявших в лифте людей принимает, и то работа веселее, или у охранника с его сканвордами и какой-то движухой, там, где он сидит, или вот в метро женщины, которые контролируют эскалаторы, – вот так же порой сидишь и ждешь».
«А вот не надо было переставать писать то, что писал, там у тебя бодро получалось», – сказал Владимир и покосился на Лену, мимолетно и серьезно.
«Так я и сейчас фэнтези пишу, – совершенно честным голосом сказал Дмитрий. – Просто читал однажды кого-то из современных классиков и вдруг понял, что они, как и я, пишут фэнтези. Только жанр еще не назван, я его для себя называю “совпанк”, то есть, вот, есть киберпанк, стимпанк, а в России появился жанр совпанка, да и не только в России. Есть светлый совпанк, такой, полностью позаимствованная стилистика Одесской киностудии в нем присутствует; есть темный совпанк, и он преобладает, и на его почве масса всего существует, какой-нибудь подлючий политрук всячески преследует дамочку, гнобя ее семью одного за другим, а затем наступает час расплаты, или инженера гнобит из зависти, что-нибудь там такое творит, ав-ав-ав гулаговские овчарки, вышки в снегу, фонари. Люди уже героев в готовые декорации и сюжеты вставляют, двигают между лагерем, заводом (или какое там место работы выбрано у главного героя), коммуналкой и партсобранием, такая бесконечная настольная игра, когда уже не знаешь, какую ты книгу читал, потому что это как серия про Конана, которому хренову гору продолжений наклепали, и ты ходишь посреди этого всего, будто в летней рубашке апаш, и тебе, одним словом, будто все время жарко. (Он засмеялся этим последним словам, точно некой шутке.) Много подвидов, мягкий совпанк без лагерей, но с метаниями интеллигентного кого-нибудь, а вокруг такие рыла, такие рыла!»
«Вообще, это было на самом деле, – сказал Владимир. – У меня бабушки и дедушки через такое прошли».
«У меня тоже, – сказал Дмитрий. – Но знаешь, что я вижу, когда читаю и смотрю иногда вот это? Вот этот европейский жанр кино и литературы про Вторую мировую. Где такой рефлексирующий немец присутствует. Он ужасается, до чего довели народ, до какой жестокости, или ужасается и старается не выдать своих чувств, одно прочитаешь, другое, посмотришь, такое впечатление, что все только и делали, что рефлексировали, и при этом таких дел нах…евертили, пардон, все поголовно любители классической музыки и глубокие знатоки литературы. И вот точно так же, такое же отношение у многих наших авторов к нашему прошлому, такое немного в пробковом шлеме, не знаю, как объяснить. То есть если брать крайние точки, то, с одной стороны, непонятно, как же все развалилось, если все было так хорошо, а с другой – как это вообще до восьмидесятых продержалось, когда столько подонков, стукачей, хапуг, насильников и хамов вокруг, как, вообще, сам автор и его светлые родственники и светлые их друзья остались живы в такой мясорубке, что просто и не передать».
Потихоньку, рука об руку, явились родители Жени и стали удивляться, что их сына и Веры до сих пор нет, специально же договорились о времени, чтобы не было неловко, но тут и потерянные дети подоспели. Физрук пошутил: «А ведь так бегал и прыгал хорошо, Женька, ну, что ты? Мог бы человеком стать, эх». Почему-то после этой фразы у жены физрука возникла мысль обсудить предрассудок насчет того, что физруки – это вроде католических священников, только с уклоном на старшеклассниц.
«Вот да, кстати, – удивился физрук. – Особо не замечал среди друзей, потому что в тыкву могу дать, но какие-то шутки действительно прослеживаются, что-то там про цветники всплывает иногда, но мимоходом. Надо будет ухо повострее держать. А еще можно ведь сказать, что у трудовиков слава католических священников, только с уклоном на портвейн».
Лена ненадолго ушла в дом, чтобы нарезать овощи, мельком увидела Никиту и внучку физрука в гостиной – они тихо сидели на полу по разные стороны игрового поля, двух кубиков и нескольких цветных фишек, и тоже мельком увидели ее в щели приоткрытой двери в прихожую. На обратном пути Лена их не застала, потому что все уже были на улице. Никита крутился возле матери, внучка физрука – возле своей бабушки и жарила зефир на палочке, Ольга задумчиво курила возле автомобиля, полусидя на капоте, к ней перебралась Аня и вся остальная молодежь. Мужчины уже перешли на анекдоты – и выдуманные, и те, что накопились у них на работе и в жизни, уютненько так перебалтывались низкими голосами. И физрук, и Дмитрий сидели, успокоившись, рядом, тюкались стаканчиками, но больше тюкались, чем пили. Ненадолго возвысился строгий голос жены физрука над остальными голосами, когда она обнаружила, листая фотографии во внучкином телефоне, а затем и просто ковыряясь в приложениях, что внучка завела аккаунт ВКонтакте. «Это только для игр», – объяснила внучка, и снова все утихомирилось, ненадолго, впрочем, поскольку на слова о мобильнике откликнулась Маша и стала спрашивать, не рано ли первокласснику покупать такую штуку, а то он просит. Никита же, прильнув к матери, смотрел на всех умоляюще, в молчаливой просьбе подтвердить то, что школьникам поголовно требуются мобильные телефоны. Он и Владимира обрабатывал в эту сторону, и Вова склонялся к покупке, конечно, но сомнения у него были, он сначала хотел посмотреть, как там у других детей будет. «У нас три штуки погибли уже в неравном бою со школой, – сказала жена физрука. – Так что сильно с наворотами уж не покупайте, а так, да, самим же спокойнее будет. Только если собрались покупать, лучше до начала учебного года это сделайте, чтобы он за эти дни успел на телефон налюбоваться, еще можно отслеживание включить, как опцию, даже польза некая во всем этом будет, если интернет урезать до нескольких сайтов».
«А как же излучение? – спросил Дмитрий. – Помните, как еще телевизором нас стращали, что его слишком близко смотреть нельзя? А как кактусы ставили перед компьютером? Сейчас вайфаем стращают, что он дофига вредный».
«Я понимаю, жителей байкальского края стращать какими-то экологическими вещами, но мы же на Урале живем, да тут вон, на горку забраться в лесопарке, оттуда комбинат видно, да и у нас тут иногда попахивает даже и не знаю чем», – произнес физрук, метя, очевидно, в приблизившихся родителей Жени, потому что был в курсе их заморочек. Они ласково смотрели на него и ничего не отвечали, затем Женин папа незаметно присоединился к мужчинам в их алкоголизации и поедании мяса, то же сделала и Женина мама, только в направлении женской компании. «А как же, вот, строгий запрет на поедание продуктов эксплуатации животных?» – не смог не подколоть физрук в процессе уже развернувшейся беседы, попеременно разбивавшейся на пары и тройки. «Если разобраться, то продукты эксплуатации крестьян должно быть совестно потреблять вообще все, – молниеносно нашелся Женин папа. – Тогда и кофе не пить, и шоколад не есть, я не говорю уже про чай, над которым неизвестно как там горбатятся местные жители под палящим солнцем, неизвестно за какие деньги. Если уж совсем с чистой совестью прожить, нужно в глубокий дауншифтинг уходить, а мы к этому пока не готовы».
«Какой у вас все же хороший мальчик», – не смогла удержаться Лена. А Женин отец весело посмотрел на Лену Жениными глазами и ответил: «Если посчитать по времени, где он больше обретался, то неизвестно: у нас это хороший мальчик или у вас». Лена, Владимир и родители Жени стали топить друг друга и своих детей во взаимных комплиментах, пока Дмитрий не понял, что к чему, кто кому кем приходится и что происходит; как только он сообразил, сразу же сказал: «Не, ну тут без шансов, ребята. Можно много чего говорить, но разные коллективы, разные города. Это печально совсем. У меня так было, у друга моего, у еще одного друга».
«У нас так было», – почти хором сказали родители Жени, одинаково наклоняясь в сторону Дмитрия, словно этот наклон делал их слова убедительнее.
Машу они не предупредили, имелось просто приглашение на почти семейную вечеринку с несколькими друзьями, но Маша на то и была Маша, не каждой удавалось пережить такое детство, как ей, и остаться почти адекватной, точнее, остаться адекватной наравне со всеми, потому что, что скрывать, чудачества все имели, но не иметь чудачеств сверх остальных после всего, что она пережила ребенком, – действительно был труд не из самых элементарных. Она, кажется, не выходила на улицу, позволив себе расслабиться, напялить на себя какую-нибудь ветровку, какие-нибудь кроссовки и быстренько слетать до магазина, нет, одевалась она всегда так, будто по пути могла умереть и опасалась, что любой предмет одежды на ее трупе может быть обсмеян в случае чего. На прикинутых в основном в такое походное, спортивное, под запах дыма, она отбрасывала парадоксальную тень свадьбы или новогоднего корпоратива своим светлым брючным костюмом кремового цвета со свободными рукавами и фалдами пиджака, на ногах у нее были босоножки под цвет костюма. Да, она была несколько полнее, чем остальные женщины вокруг, но это уже не той полнотой являлось, как когда Маша только вышвырнула Вову, это уже была такая полнота с явными признаками бега по утрам или еще чего такого усердного.
Именно в беседке Лена внезапно поняла, что ни разу, кроме того времени в больнице, не видела Машу ненакрашенной, и в тех случаях, когда они с Вовой забирали Никиту с утра, когда обыкновенно было бы видеть ее в халате, зевающей и помятой, она всегда была полностью уже упакована в платье, тональник, помаду. Она исхитрилась не загореть за лето, но руки и лицо ее были приятного такого оттенка между персиковым и бежевым. «Ох и лахудра я, наверно, по сравнению с ней», – подумала Лена несколько раз, потому что сама была вроде Беатрикс Киддо аккурат в момент выхода из комы.
Дмитрий тоже не был предупрежден, что это как бы ему предназначается знакомство, но не мог то и дело не постреливать в нее глазами одобрительно; когда он так делал, Лена и Владимир со значением переглядывались. «Какая у вас замечательная трость», – первой начала Маша. «Так спина уже, от сидячей работы, как ни парадоксально, отваливается». Еще несколько вопросов, и Маша уже знала, что Дмитрий написал несколько книг (так он сказал, заметно рисуясь, и Владимир, видя все это, дождался, когда все, кроме Лены, отвлекутся, и показал, что душит Дмитрия за эту позу, за выделывание на пустом месте).
«И как это происходит, придумывание, это очень сложно?»
Тут Лена поняла, что Слава и Дмитрий прочитали, видимо, какую-то одну и ту же книгу или посмотрели один и тот же документальный фильм, потому что Дмитрий, как и Слава в Тагиле, тоже начал затирать про безвыходность, про невозможность отойти от того, что диктует мозг. «Это же голова придумывает, не я, – сказал Дмитрий. – Мое дело только отобрать, отделить хорошую идею от плохой, но ведь то, хорошая идея, или плохая, – тоже мозг решает, не я, такой замкнутый круг получается, поэтому не знаю, насколько именно я, а не какие-то глубинные процессы на это влияют. Просто каждый день садишься за клавиатуру и как бы говоришь голове: “Давай!”, а она такая: “А давай без давай! Лучше новостные ленты полистай, мало ли что интересное в мире произошло, что и тебя касается. О! Гляди вот, кто-то опять помер, тут вон пожар, госдума что-то там. Давай еще заглянем во всякие паблики, комменты почитаем по поводу этих новостей, может, и сами чего еще шутканем”. А ты: “Ну-ка, быстро в текст”. А голова: “Да ну, еще на 9gag надо заглянуть кровь из носу”. Ты: “Потом заглянем”. И так добрались до “Ворда”, а там снова начинается, голова такая: “Вот такое тебе подойдет, доволен?” А ты недоволен. “Ну, на тебе еще, уже выдавила, не знаю, последнее”. А ты знаешь, что голова может лучше, и так с ней борешься, а затем очухиваешься с бу́хающим сердцем, потому что, какая бы ерунда внутри книжки ни творилась, даже если что-то спокойное, ощущение, что вытащил себя с какой-то вечеринки, полной огней и красок, все еще взбудораженный. Вот так как-то».
Дмитрий и Лена обменялись долгим взглядом, не столько он смотрел на нее, сколько она сама переживала то, что он описал, но у нее к борьбе между ней и головой причастна была еще ломка, которая не давала отойти от текста просто так, отмахнуться от этой пустоты, которая требовала заполнить себя чем-нибудь.
«А про что вы пишете?» – спросила Маша, неизвестно на какой ответ надеясь. Еще в телефонных разговорах десяти-с-лишним-летней давности Дмитрий бесился с чьего-то интервью с этим вопросом: «Как на это можно ответить? Про производство, про недостатки в некоторых сферах промышленности? Про конфликты в современной семье? Я так понимаю, что дамочка, которая вопрос задавала, она ждала ответа, что про любовь автор пишет, или про войну, такое что-то простое, что можно сразу объять мозгом ее, как на торрентах такие разделы: драма, комедия, ужасы, детектив, романтическая комедия». И на этот раз сдерживаемое раздражение отразилось на мимике Дмитрия.
«Да я всякую байду пишу, про все подряд, все равно про жизнь выходит, которая сейчас», – сказал Дмитрий.
«Ну, вот, сюжет хотя бы одной книги можете коротко рассказать?» – не замечая мук Дмитрия, спросила Маша.
«У меня в одной книге ученые открывают, что Вселенная на самом деле коллапсирует сразу же, как только возникает, а мгновения человеческой жизни, да и жизни вообще, да и вообще всего – это такие фрагменты совершенно случайные, просто мы переживаем их, как нечто упорядоченное, а там между одним осмысленным обрывком и другим – триллионы других коллапсов, что каждый миг нашей Вселенной не всегда даже по порядку и составлен, но поскольку имеется некое абсолютное время, которое существует сразу целиком, мы живем в этом и даже не замечаем, что живем случайным образом и гибнем каждую секунду, даже не секунду, а каждую долю секунды».
Дмитрий замолк на полуслове, потому что хотел продолжить, но заметил разочарование Маши и рассмеялся: «Там еще все скучнее, потому что растянуто на пятьсот страниц. Ну а чего вы ждали? Что я пишу истории о том, как девушка из провинции познакомилась с красавцем-олигархом из латиноамериканской страны, он оказался связан с наркомафией, и ей пришлось спасаться и от колумбийских головорезов, и ждать его из российской тюрьмы, чтобы потом воссоединиться на яхте в Тихом океане?»
«Нет, я все же не такая идиотка, – тонко улыбнулась Маша, почуяв издевку. – Я ожидала ответа, что вы пишете про жизнь. Что-нибудь такое».
«Ну, понятно, что я пишу про жизнь, – слегка кипятясь, заметил Дмитрий. – Покажите мне хотя бы одного автора, который про жизнь не пишет, или не писал, вот был бы номер на самом деле».
Лена боялась, что Маша начнет говорить, будто ее жизнь достойна романа, вот уж где было много приключений, Дмитрий из шкуры начинал лезть, рассказывая Лене, как случайные собеседники, узнав про его писательство, говорили, что книги – ерунда, вот то, что они пережили, – это да! это достойно двухтомника, а потом следовала история про армию и развод с заметной ретушью в сомнительных местах, про какую-нибудь особо умную собаку, которая только что не говорила. «Однажды только встретил рассказчика, который из всего делал эпос, у него поход за пивом превращался во что-то такое гомеровское, банальное перечисление того, как он проснулся, морду бритвой поскоблил, стал подходящие носки, а потом кроссовки выбирать, – все развертывалось в такие истории и описания, но тут мне просто шляпу хотелось снять, настолько это было великолепно. Человек всю жизнь прожил и даже не понял, что мог книги писать великолепные, вот буквально включал бы диктофон, говорил, ходя до магаза и обратно, – все! И я ему это сказал, но он даже не понял: о чем это».
У них в школе биологичка была такая, когда она заговаривала, не пытаясь шутить совсем, то всё, о чем бы ни шла речь, казалось очень смешным, хотя она сердилась, когда другие начинали смеяться над похоронами кота, ссорой с мужем… Ей казалось, что люди издеваются и не сочувствуют, но сама же была виновата, когда говорила, что лом высек искру в мерзлой земле кошачьей могилы, и она вспомнила, что читала сказку «Огниво» дочери, кот был еще молодой, шерсть тогда так своеобразно лежала у кота на морде, что он, несмотря на юный возраст, казался Максимом Горьким.
Маша, к чести ее, не стала отрекомендовывать себя как гипотетическую героиню романа, а уточнила имя и фамилию писателя и полезла в телефон. «Так нечестно, – возмутился Дмитрий, – выходит, вы сейчас все обо мне вызнаете, а я про вас ничего». «А я сейчас к вам в друзья попрошусь, вы ведь где-нибудь есть?»
На поляне возле дома тем временем начался обряд фотографирования, пока не стемнело. Владимир приволок из дома фотоаппарат, был парадоксально обозван Матроскиным за это, и принялся щелкать, составляя всех так и эдак. Потом, в течение часа, ушли сначала родители Жени и сам Женя, физрук, его жена и их внучка. Дмитрий крякнул, поблагодарил и стал вызывать такси, интересуясь мимоходом, не по пути ли кому с ним, но тут оказалось, что Ольге как раз по пути завезти его на Юго-Запад вместе с Машей и Никитой, и он обрадованно отказался от заказа, и все они, помахивая руками сквозь мокрые стекла, скрылись.
«Как же хорошо!» – подумала Лена, хотя впереди была еще уборка посуды, всякая домашняя возня; Владимир тоже выглядел довольным. «Все-таки Маша заметно постарела», – сказала Владимиру Лена, суя стаканчик в стаканчик, складывая тарелочку в тарелочку, пока Владимир ждал с большим черным мусорным мешком наготове, с неизвестной целью подвернув его края, как штанину или рукав.
«Мы и переживали, что поздно это все, – сказал Владимир. – Только и успокаивало, что в случае чего много кого вокруг, в том числе и ты с девочками. Даже до всего примирения этого». Лена только и могла что усмехнуться, заново переживая все, что произошло, прибавив только что услышанную новость о том, что в ней, в Лене, были уверены, даже ее не спросив. «И даже теперь уверен?» – спросила она. «А разница?» – коротко ответствовал Владимир, подразумевая, что если она и до этого растила детей, пребывая в разных психоделических состояниях, то что это должно было изменить теперь. «Мне самому страшно, что как-нибудь все пойдет не так, – признался Владимир. – Мужики, знаешь, чаще внезапно крякают, да и раньше гораздо, а так хочется посмотреть, еще раз отправить кого-нибудь в институт, или как уж он там будет учиться. Ты-то, вообще, как? Слышал тут, оно на сердце мощно отдает».
«Я не такой стихотворец, чтобы сильно отдавало, сколько раз говорить».
Тут девочки спохватились, что могут помочь, и пришли обе, уверенные, быстрые, тонкие, красивые, действительно, как деревца, как ни по́шло это звучало для Лены, и, сравнивая их с деревцами, она мысленно морщилась от расхожести этого сравнения, и не могла перестать сравнивать. Лене и Владимиру пришлось замолкнуть насчет стишков, но тут Вера сама вспомнила, как Дмитрий, дурачась, напевал какое-то время за столом на мелодию «Незнайки из нашего двора»:
Мы бросаем скуке смуззи,
Потому что потому
Жить на свете без аллюзий
Невозможно никому.

«Мне кажется, вы его с тетей Машей пытались познакомить», – угадала Аня.
«Он совсем старый, по-моему, для нее», – произнесла Вера.
«Блин, Верочка, спасибо огромное, – сказал Владимир. – Он меня лет на десять старше всего. И вдруг вспомнил: – Блин, вроде бы совсем недавно было, когда друг ко мне в гости пришел и такой: “Можно у тебя посидеть, а то к моим родакам гости приехали, и они сейчас поют это стариковское говно”, – и еще передразнил: “Как молоды мы были”…»
«Так и я, вроде бы, совсем недавно сама вот поступила, пришла домой, а там мама с бабушкой отжигают, как могут. Так были рады, что я в институте, будто если бы нет – то стройбат, – засмеялась Лена. – И вот теперь стою и удивляюсь, как это все быстро замкнулось, и вот я уже по другую сторону родительства радуюсь, до сих пор не могу нарадоваться на ваше поступление, будто сама это все учила и сдавала».
«Ой, а что у меня было тогда, не передать, – тоже вспомнил Владимир. – Со мной же мужики во дворе стали совсем по-другому здороваться, уважительно, прикинь? Такой еще трепет у пожилых людей сохранялся перед высшим образованием. Сейчас так подумаешь: с чего бы, да? А они такие: “Здорово, студент”, подкалывая, но все равно чувствовалось, что это такое незлое подначивание, с одобрением. Как давно это было, ужас, даже считать страшно, столько не живут».
За разговором они переместились в дом. На какое-то время Вера забросила писать песни, потому что Лена, не выдержав однажды всей этой фальши, не музыкальной, а словесной, рискуя себя раскрыть, совершила яростный разбор Вериных песен, долго и страстно говорила, что любовь должна чувствоваться между словами, что если пишешь про любовь, то не нужно все время использовать это слово, в этом и смысл текста, чтобы получить эстетическое переживание, угадав, даже в простом тексте (даже совершая незначительное умственное усилие, но все равно – совершая же), – про что, собственно, текст. Вот «Мое сердце остановилось», как пример, там нигде ни слова про любовь, или вот «Колыбельная» Вериного любимого «Аффинажа». Где там есть хоть одно слово «любовь»? Но понятно же, что про любовь эти песни и есть. А так получается, что слово «любовь» есть, а самой любви в тексте – ноль. «Что хотел сказать автор, – скептически, но неуверенно ответила на это Вера, подразумевая слова учителя литературы. – Представь себе, но автор правда хочет что-то сказать, иначе бы не говорил».
Буквально перед экзаменами, или даже в самый разгар их, Вера вдруг выкатила две песни. Одна исполнялась под беззастенчиво украденную мелодию «Песни о друге».
Спой же мне песенку, лошадь моя,
Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля,
Спой же мне песенку про моря…

В середине этой песни был забавный фрагмент:
Вокруг нас акулы давали круги,
Иго-го, иги-ги,
И мы им скормили свои сапоги
И подкову с задней ноги.

Еще одна песня была про Женю, что-то в ней было реггийное такое:
Женя, Женя, ты признал пораженье,
И теперь лежишь без движенья, Женя,
Лежишь без движенья.

Это был, похоже, некий вызов, потому что Лена догадывалась, после чего Женя мог лежать без движенья, и как могла возникнуть эта импровизация, но саму песню можно было слушать, наконец, без мук.
Было, в принципе, тепло, но Вова затопил печь («Для потрескивания и хлопков», – пояснил он), Вера с удовольствием начала с двух своих песен, затем пошли неспешные заказы от желающих. Опережая Ленину просьбу, Вера сыграла одну за другой «Until» Стинга, от одних начальных таких вальсовых аккордов которой, еще до самого начала песни, Лена чувствовала, что тает, и «I Mad About You» его же. Аня заметно морщилась от произношения Веры, на словах «хаургласс» и «мун» ее особенно перекосило, но так же перекашивало и Веру, когда Аня пыталась петь или даже подпевала.
От Владимира Вера получила просьбу на исполнение «Wat Zullen We Drinken» и «Johnny I Hardly Knew Ye», под которые он продолжил бодрую алкоголизацию, успевая подпевать во фрагментарно знакомых местах. Аня получила «Zapachnialo Jesienia» из экранизации «Ведьмака» и несколько песен из «Снежной королевы», две из которых, а именно «Где же сказка, где же чудо», «И в сказках наступает ночь», и Лену очень трогали, она чувствовала, что, вот, совершенно близко это к стишку, сочетание музыки и слов, песни работали для нее почти как стишки, особенно когда вокруг было то, что Аня называла «Последним вечером»: весь полумрак, общее сидение, какое-никакое пение, а в особенности тишина после всего этого пения, когда в голову уже ничего не приходило и Вера сидела, задумчиво и тихо наигрывая что-то, будто в поиске нужной мелодии, или только молчаливое переживание после любого из праздников, когда и надо бы уже собираться спать, но никому спать еще не хочется. Когда Лена услышала про последний вечер, то немедленно спросила почему, поскольку такое сочетание слов ее слегка пугало суеверным таким страхом. «Если бы метеорит упал, то идеальный конец книги бы получился», – ответила Аня.
Эта Анина меланхолия на деле была скорее наигранна, чем имела место, даже и во время того, как были придуманы эти слова, – никуда исчезать, тем более внезапно, Аня совсем не собиралась, а, наоборот, постепенно входила во взрослую жизнь, все более ею увлекаясь, только примеряла взросление и общение не так увлеченно, как Вера. Еще тогда, несколько лет назад, она, уже зная о себе все, присматривалась, пробовала понять, что ей со всем этим делать во всей такой сложившейся истории, и вариант пропасть совсем ею не рассматривался вовсе. Она рассказала Лене, как внезапно поняла, что обманывает себя, рисуя в голове некую семейную идиллию, но с неким трудноразличимым партнером, резкость на которого стеснялась навести, а вернее, на себя боясь навести резкость, потому что признаться себе было не сказать что трудно, только до некоторого возраста совершенно невозможно.
Первый отказ в итоге завел в ней такой упорный моторчик, совсем не вовремя, правда, и направленный совсем не в сторону учебы. «Я не знаю, сколько в этом зависти, но это будто рядом сразу несколько человек выиграли в лотерею», – сказала она Лене.
«Это, Анюта, такая лотерея, которая неизвестно еще, чем закончится, если ты про меня и папу, или про Веру и Женю», – не могла не возразить Лена, но только еще больше подтолкнула ее к тому, чтобы не отставать от подружки, той самой, что не ответила ей взаимностью, каким-то образом снова прокопалась к тому, чтобы вернуть былую дружбу, прежние бесконечные чаты, прогулки. «Кто она еще, мама? – объясняла она Лене. – Ну кто? Сама посуди. Мальчика нет и не было, и попыток тоже. Тех, что за ней пытались ухаживать, отшивала». На возражения, что это вполне похоже на сознательность, на целеустремленность, либо это комплексами какими-нибудь можно объяснить, Аня только закатывала глаза, потому что хотела именно одного объяснения всему. А на пример, что Лена сама была такой в семнадцать лет, как эта подружка, Аня выдала, что именно поэтому-то было некое двусмысленное между Ирой и Леной по вине самой Лены. Конечно, Лене хотелось, чтобы дочь зациклилась на чем-нибудь более полезном, но сама понимала, что не ей судить, что полезно, а что не совсем, а что совсем не полезно. Она знала, что Аня, еще совсем не понимая того, заполняет этот небольшой подвал юношеской страсти, о каком будет то и дело вспоминать на протяжении всей жизни, с нежностью разглядывать потом, вытаскивая из паутины невероятно дорогой сердцу хлам. В этом возрасте Аня ничего не теряла, даже если с подругой и не вышло бы – в этом только что окончившемся детстве взаимность и ее отсутствие одинаково двигали ею и заставляли все это переживать, радостно страдать, отчасти упиваться своим несчастьем, как делала это и Вера порой, не потому, что Женя хотел ее обидеть, а потому только, что вот в какое-то мгновение ей захотелось оскорбиться, и она вытаскивала свою обиду и страдание за эту обиду буквально из ниоткуда. И это было так же невыразимо мило, как многое, что они делали в детстве, даже если дело было в запоре и связано с занятым унитазом, то есть мило безо всякой причины на то.
Это было так же мило, как и какие-то Вовины штуки, которого Лена ребенком совсем не знала, и причин для умиления его храпом у нее не было, но в те моменты, когда храп этот ее не бесил, он ее умилял. Сочетание его волосатости и то, как он справлялся с бритьем, и яркий баллончик, и вкусный с виду крем, и блестящие железки – все это составляло детали процесса, похожего на игру; казалось, что, не имейся этих атрибутов у бритья, Владимир бы и вовсе не брился, настолько ему очевидно до сих пор нравилось прочерчивать дорожку в пене, наляпанной на лицо в виде бутафорских бороды и усов. И как он, дурачась, затягивал галстук перед зеркалом и на какой-то миг становился серьезным, вглядываясь в отражение и сравнивая его с неким образцом в голове, а затем снова продолжал дурачиться. Или его любовь к «Симпсонам», которую он объяснил однажды тем, что начались они, когда ему было четырнадцать, и до сих пор идут, и за это время никто из героев не постарел ни на год, и ему самому кажется, что все так же, что Гомер по-прежнему старше него. То, как он переживал за цифровых куколок «Икс-кома» во время любого из выстрелов, не поддавалось описанию, он еще и назвал каждого именами и фамилиями людей на работе, а снайперше дал имя Елена Кёниг, говорил: «Ну, давай, Ленусик, на тебя вся надежда», и даже не замечал этого, еще иногда упрекал: «Эх, Лена, Лена, подвела ты нас совсем не вовремя!», а Лена в этот время давилась смехом за книгой или проверкой уроков.

 

Незаметно Лена осталась одна в гостиной, Владимир покинул комнату первым, заявил, что пойдет подремлет, да так и пропал, тогда Лена и девочки устроили небольшую чайную церемонию, а когда и Аня с Верой попеременно посетили ванную и ушли к себе, Лена от скуки сходила посидеть в беседке, наслаждаясь густой августовской темнотой и шумом воды вокруг, надеясь, что так потянет в сон, но на улице было заметнее холодней, чем днем, и на долгое сидение Лены не хватило. Она вернулась в дом, стараясь не шуметь, помылась, почистила зубы, полежала в обнимку с Владимиром, почитала книгу с тумбочки возле кровати, затосковав, что это Салтыков-Щедрин в самом его грустном воплощении, а именно – Салтыков-Щедрин, рассуждающий о чем-то уже совсем незнакомом ей без сносок, но рассуждающий бодро и неснотворно. Лена угадала среди предметов в комнате, прикрытых полумраком, фотоаппарат, цапнула его и принялась пролистывать кадры с прошедшего вечера.
Имелся ряд снимков, похожих один на другой, с той лишь разницей, что на части из них была Лена, а на другой части – Владимир: они менялись при фотографировании всех собравшихся, замиравших с улыбками, но людей было так много, что кто-нибудь да ухитрялся моргнуть, или отвернуться. Аня и Вера на этих снимках были такими скобками компании, которые замыкали фотографируемых слева и справа. Если на фотографию попадал Владимир, то занимал место в центре, рядом с высоким физруком, Лена занимала место поближе к Ане, вклиниваясь между Машей и Ольгой, или Машей и женой физрука, Женя, разумеется, находился рядом с Верой, тесня в середину своих родителей и создавая своим ростом асимметричный зубец. Если внучка физрука клонилась то на бабушку, то на дедушку, то Никита перемещался с каждым снимком к каждому из взрослых. И Дмитрию все не находилось места: если его ставили вперед, он кого-нибудь слишком заслонял, а за спинами других от него не было видно ничего, кроме части головы с ехидными глазами, потому что именно ко времени съемки он решил рассказать, что, вероятнее всего, экономика и товарно-денежные отношения возникли в результате детской игры, когда приползший с поля землепашец увидел, как его дети, у которых еще хватало сил на какие-то забавы, балуются, изображая одинаковыми камушками, или костями, или что там у них было, натуральный обмен «я меняю лошадь на кучу зерна, а я кучу зерна на пять овечек», и земледелец смотрел, смотрел на это все, на движение камушков или костей, в голове у него что-то щелкнуло – и понеслось.
Насколько Лена помнила, временно увлеченный еще какой-то беседой Владимир передал фотоаппарат в руки Ане, именно из этого промежутка были близкие снимки мокрых листиков малины, паутины в каплях воды, Аниных кроссовок, репортажная вереница кадров с беседующими взрослыми и Жени с Верой, не замечавших фотографа; еще Никита выпрашивал фотоаппарат, и, видно, выпросил ненадолго, именно тогда появились несколько смазанных кадров со стремительными серыми и зелеными полосами, потому что он несколько раз нажал на спуск, пока собирался поймать в видоискатель внучку физрука и саму Аню, которая, заметно было на последнем снимке с низкого ракурса, просила отдать фотоаппарат обратно.
О футболе говорили мужчины, вот о чем, но физрук посреди этого разговора вспомнил, что нашел среди спортивных каналов англоязычный о бейсболе, разобрался в правилах не без помощи интернета и не мог больше оторваться, а Дмитрий признался, что смотрит крикет, потому что привычное катание мячика по полю, и даже бросание в корзину, и мяч со строгим пасом только назад ему надоели до чертиков, а глядеть мордобои его совсем не радовало с его высоким уровнем эмпатии и знанием на себе, чем заканчиваются пинки по печени и всякие другие удары по туловищу, ногам и в голову.
И вот тогда-то заскучавший Владимир оттянул Ольгу и Машу для отдельных снимков, Женя как раз отошел, и Вера попала на эти семейные фотографии, и Владимир оказался среди двух дочерей, сына, падчерицы и бывшей жены, и тогда у Лены, державшей фотоаппарат, мелькнула мысль, которую она решила не забыть, и тут же забыла, а теперь вспомнила и поежилась под одеялом, слегка сжалась, словно снова падая в это воспоминание, в эту мысль, что теперь она запомнит их такими, именно такими и запомнит, что бы ни произошло, как бы они ни разъехались, как бы ни жили. Это был такой момент, когда голова снимает тоже, как фотоаппарат, но лучше, потому что фотография не передает, кто кому кто, что свело этих людей в кадр, а голова передает, и теперь всегда будет показывать их вот этих, не меняющихся с годами, будет вставлять в сон людьми из этого вечера, вопреки тому, что произойдет на самом деле, вопреки, не дай бог, смерти даже. И Лена во сне будет именно этой Леной, накрытой пару дней ранее приходом, а каким – забыла уже, будет Леной, которая стояла и думала, что всю свою жизнь и ощущение от нее, все свои страхи, включая страх за дочерей и, как оказалось, беспочвенную боязнь холодка, это вот сходство с Вовой неродных ему людей и совершеннейшая непохожесть Вовиного сына на него можно уложить в три или даже два четверостишия. Это было бессмысленно и забавно, больше, конечно, забавно. А то, что близнецы были попеременно, как восходящий и нисходящий скалам, Никита, как ривер, Ольга и Маша, как будда, а Вова, как тауматроп, было даже смешно. Лена попыталась вспомнить, как там было у Блока, что-то вроде: «Впрочем, что безумие? Род человеческий – яма, полная нелепостей и гибели; пускай пьяная блядь, серая, как подушка, бредет, поминутно спотыкаясь, по деревянному тротуару улицы, где блевотины и грязи больше, чем мостовой. Если ты видишь ее бледной незнакомкой, то есть ли разница: какова она на самом деле, если для тебя она именно такая? Да, такой взгляд неумён, но мы и не об уме сейчас, право слово. Вот живет человек без того, без этих строчек: по четыре, по шесть, по восемь, и живет прекрасно, однако стоит ему узнать, что имеется вот такой вот стишок, не другой какой-то, каких много, а именно вот такой, который все в нем внезапно переворачивает, – и человек удивляется: как я жил без него? что я без него был? был бы я – я без него. Такой, как я есть теперь?
Условие задачи: имеется некая персона и некое слово. Что удивительно: решений бессчетное количество, и все они единственно верные».
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий