Грозный. Буденновск. Цхинвал. Донбасс (документальный роман (время))

Грозный

Декабрь 1994 года

«Пойди выбери себе оператора». Мне так и сказали. И я иду. Поднимаюсь на пятый этаж Ямы – это Пятая улица Ямского поля в Москве, где расположена штаб-квартира «Вестей». Заглядываю в операторскую. Темная комната, похожая на заводской класс для инструктажа по технике безопасности. Операторов человек пять. Ветераны цеха. Кто-то играет в шахматы, кто телевизор смотрит. Все в ожидании вызова на съемку. В воздухе прямо-таки витает: «Хоть бы не меня!». Так сказать, без огонька на работе. И тут я: «Добрый день. Надо в Грозный. Кто поедет?». Ноль внимания. Даже головы никто не повернул.

– В командировку со мной кто-нибудь едет?

Такое впечатление, что я не туда попал. Да… Шахматисты уткнулись в доску. У телевизора так сосредоточились, будто что-то важное передают. Остальные делают вид, что они вообще не отсюда: газеты перебирают, книжки листают. Так, все понятно… Это как в электричке – пьяный к женщине пристает, а у всех вокруг ну столько важных дел, что отвлечься некогда.

У меня самого в жизни будет всякое. Иной раз буду отправлять в район боевых действий оператора с инженером. А сам оставаться в лагере, в безопасности. Мол, для меня работа и здесь сегодня найдется. И все это будут видеть, подкалывать… Всякое случится – потом. А сейчас… С кем ехать? Два оператора, что работали со мной в Чечне этой осенью и в начале зимы, тоже отказываются. В Грозном – ад. Новогодняя ночь. Ельцин народ поздравил, и тут началось! В новостях: все горит, трупы, развалины, «Аллах Акбар», и наши солдатики – грязные, перепуганные. Кто ж туда захочет…

Я выхожу. На улице снег. На горизонте появляется Вадик Андреев, оператор. Мысленно присуждаю ему приз в номинации «самая неподходящая кандидатура для поездки в Чечню». Постаревший Портос. Отвисший живот, вес за сто пятьдесят. Длинные седые волосы. Ни в один танк не влезет! При ходьбе у Вадика правая стопа уходит чуть в сторону. В прошлом году ногу сломал. Хромая Молния – это его прозвище на «Вестях».

Жду. Вадик приближается, щелчком стреляет сигареткой в сугроб и картинно протягивает мне руку. В ответ, неожиданно для самого себя говорю:

– Вадь, поехали со мной в Грозный.

– А поехали!

 

Январь 1995 года

– Ничего себе перемирие.

Как ухают взрывы, слышно даже сквозь броневые листы БТРа. Сержант открывает на ходу командирский люк. На улице темень. Мы втроем качаемся и подпрыгиваем в десантном отсеке. Мы – это я, Хромая Молния и звукооператор Серега Кукушкин, а проще Кук. Вот уже восемь часов мы едем из прифронтового Моздока в воюющий Грозный. А ведь еще утром были в Москве – иллюминация, елки новогодние, люди в нарядных костюмах. А тут БТР, БМП и угрюмые военные в грязно-зеленых «комках». Короткие фразы:

– Курить взял?

– Взял.

– Сухпай где?

– В машине.

Война все-таки началась. Пугали, пугали… Телевизор – как печка: один политик информационных дровишек подбросит, другой. Вот и загорелось. Теперь всем миром глядим, оторваться не можем. Кому нужна эта операция? Русским, ну, в смысле, всем тем, кто не живет в Грозном? Нет, точно нет. Чеченцам? А им зачем? Тогда кем и зачем написан этот увлекательный сценарий?

Едва мы появились на нашей военной базе в Моздоке, офицер пресс-центра группировки Андрей Антонов начинает торопить:

– Быстрее! В Грозный колонна уходит!

И вот сначала тесная КШМка. Четыре часа тряски. А потом машина ломается. Даже когда с дачи едешь, поломка в дороге вещь неприятная. Пускай даже где-то на Нижегородском шоссе. А тут Чечня. Три дня назад, ночью, по дороге в Грозный взвод пехоты пропал – три БМП. Отстали вот так, в темноте заблудились. Утром машины нашли сожженными. Людей убитыми.

Выпрыгиваем на дорогу. Темнеет. Одни. Впереди загорается огоньками населенный пункт. Вадик обеспокоен. Не тем, что в любой момент могут напасть и уши отрезать. Все гораздо серьезнее – он голоден.

– Может, давай по дворам. «Яйко! Млеко!»

– Ты что, с ума сошел! Это же дружественное село. Толстой Юрт, кажется…

Солдат циничное предложение Вадика не смущает. Они смеются. Пять минут – и нас догоняет очередная колонна. Сколько же техники в операции задействовано? Сколько сил? Нас цепляет «на галстук» проезжающий бензовоз и через полчаса мы оказываемся в огромном бивуаке российской армии. В лощине между селом и Ястребиной горой. Поле до горизонта. Много машин. Жирная грязь. «Уралы», «КамАЗы» утопают в ней по бампера. На перекрестке, посреди всей этой жижи, нелепо смотрится регулировщик. Он такой же чумазый, как все. Вот только белая портупея блестит поверх запачканного бушлата, белый шлем с аббревиатурой ВАИ и полосатый жезл в руке.

Надо же! В этих местах я гостил в сентябре. Солнышко яркое. Травка зелененькая… Боевики дружественные, надменные, жующие жвачку. Разговоры ленивые: штурмовать Грозный, не штурмовать… Это было тогда. А теперь? Угрюмые зелено-коричневые тона. Горы трупов. Танки, артиллерия. Там где армия – дипломатии нет. Генералам чужды лингвистические хитросплетения. Вагон тротила в обмен на выполненную задачу. А Грозный… Тут запасов военного округа хватит навряд ли. Да и техники тоже.

Не конфликт, не «горячая точка» – война.

Иногда по автомобильному полю, зачем-то бибикая, проскакивают машины. Танки лязгают гусеницами. Иногда поле пешком пересекают офицеры или солдаты. Неторопливо балансируют по колее, как по канату. Голоса у военных хриплые, надсаженные. Вот сейчас мимо нас проходит расхристанный молодой лейтенант, с перевязанной белым бинтом головой. Он в бушлате, без шапки, грызет семечки. Лицо у лейтенанта бледное, глаза стеклянные. На соседнем БТРе солдаты. Один поворачивается ко мне. Черная вязаная шапочка. Автомат за спиной. Бушлат расстегнут, под ним какая-то малиновая дамская водолазка. Он тяжело вздыхает. У меня в груди растет щемящее чувство. Что происходит? И это она, «непобедимая и легендарная»? «Познавшая радость побед»? Каких-то бородачей с берданками испугались!?

А чего мы хотим от этих военных? Три года загоняем их в угол. Офицерам плюют в лицо в общественном транспорте. В больших городах они ездят на службу в гражданке. Им разрешают. А по ночам грузят мусор, сторожат склады и автобазы – надо же кормить семью. Солдаты, натуральным образом, просят милостыню. Их жалеют, им подают.

Вадик матерится. Авария: густой глиной ему «отсосало» подошву ботинка. Размерчик-то у него 46‑й. Где найдешь? Водитель уходит. Появляется через минуту с огромным резиновым сапогом на нужную ногу:

– Надевай!

– Откуда?

– С убитого.

Вадика эта информация не смущает. Он кряхтит, наматывает портянку и натягивает сапог.

Меня передергивает:

– Покажи!

Водитель, взрослый контрактник, выплевывает окурок и приглашает в сторонку. Сую нос под отвернутый водителем тент. Люди. Вернее, тела, в таком же грязном, как на живых, камуфляжном тряпье. Вповалку. Все, что осталось от солдат. Молча возвращаюсь назад. Закуриваю. Хотя больше десяти лет не курю.

Нас пересаживают в БТР. Теперь вроде как в Грозный, в ставку командующего 8‑м армейским корпусом генерала Рохлина, на консервный завод.

– Я на броне поеду!

Водитель хлопает меня по плечу.

– Парень, ты не чуди. Там не все так просто, как кажется.

Около часа в такт ухабам стучусь головой о внутреннюю броню. Вадик по пути умудряется снимать экипаж. Приехали. На улице кромешная темнота. Но чувствую, ощущаю, что рядом люди. По запаху табака, по неуловимому, знакомому с юности позвякиванию карабинов на ремнях автоматов.

– Где мы?

– Консервный завод, твою мать… Наша ставка. Давайте в подвал.

Длинная, узкая серо-бетонная лестница. Внизу просторное помещение. Столы для приема пищи. Несколько рядов деревянных кресел, что обычно ставят в зрительных залах. В глубине, под лампами еще один стол – длинный, устланный картой. Вокруг военные. Кто по телефону выкрикивает позывные, кто курит, смачно пуская дым, большинство же склонились над картой, возят по ней линейками и карандашами. Передовой командный пункт. Мозг войны. В торце стола – человек с припухшим лицом. Лет сорока пяти – пятидесяти. Большая нестриженная, вихрастая голова. Щеки, побитые оспой. Очки в коричневой роговой оправе. Да ведь это комкор! Рохлин! Тот, к кому едем! Мы неловко стоим, генерал не обращает на нас никакого внимания. Да и остальные тоже.

Как же он не похож на блистательных штабных генералов. У тех красные лампасы глаз жгут, пуговицы золотые, петлицы шитые! Фуражки по спецзаказу – тульи огромные, поля широкие, изогнутые, как взлетные полосы у американских авианосцев. И взгляд орлиный. А этот? Бухгалтер. Камуфляж на нем смотрится, как заводская спецовка.

Это потом я узнаю, что в армии есть два комплекта офицеров и генералов. На случай мирного времени и на случай военного. Первые, по надобности, ловко вскидывают руку к околышу, щелкают каблуками, громко и четко докладывают. Если гнев касается их персоны, умеют, низко склонив голову, тихо-тихо произнести: «Виноват товарищ маршал… Дурак, но преданный…» Раньше других эти генералы мирного времени узнают, кто на какую должность планируется и есть ли перспективы для них самих. Если перспектив нет – жизнь военная теряет смысл. Не на Кавказ же ехать! Надо устраиваться на гражданке в какой-нибудь «Ойл». Вискарь директорам разливать, приговаривая: «Был в моей боевой практике такой случай…»

А есть командиры на случай войны. Снимающие со своих подчиненных по три шкуры не за грязный плац, а за невыполненный учебно-боевой норматив. Они учат своих офицеров и солдат тактике боя. Но задвигают таких командиров, игнорируют, лишают поощрений в приказах предпраздничных, разговаривают с ними по-армейски вежливо, только «на вы»: «Выгоню!» «Выдеру!» Их мотает с полигона на полигон, из Забайкалья в Таджикистан, из Печенги в Буйнакск. И они смиренны. Служат, потому что хотят служить. А не потому, что не подвернулась удачная комбинация на гражданке.

Но! Бывает, настает и для них время. В окопной грязи щелкать каблуками не получается. Здесь нет бравых по форме, но пустых по содержанию рапортов и докладов. Только точные цифры, точные координаты, иначе попадешь по своим. Вот и свозят на Кавказ неугодных. Здесь ценится дерзость, здесь нужны нестандартные мысли, за которые так доставалось некоторым от насквозь уставных командиров. Здесь не мир – война. Да. Здесь награждают. Да… Очень часто посмертно. А тем, кому все-таки повезло выжить, мирные генералы завидуют черной завистью, шипя вслед: «Подумаешь, зато я уже командарм, а ты давай копайся со своей дивизией».

В ставке нас кормят тушенкой, поят консервированным яблочным соком и уводят ночевать на узел связи. Это несколько машин с кунгами и пара работающих дизелей. Спим полусидя-полулежа.

С раннего утра – жуткий грохот. Взрывы, выстрелы. По идее, надо идти работать, снимать. Но майор-связист, круглолицый азербайджанец, гремя солдатскими кружками на узком столе, чуть сбивает наш пыл.

– Подождите. Войны хватит на всех. Вон, перекусите пока. Да и темно еще. Сволочи… Опять обстреливают…

Не торопясь, выпиваем по кружке чая, съедаем галеты и сосисочный фарш. Выходим прогуляться по расположению. От консервного завода остались одни развалины. Прямо за углом ПКП – санитарная рота. На земле лужа крови. Штабель носилок, штук двадцать – они тоже в крови. Боец: «Привык уже… Трупы иногда перевозим». Вдоль противоположной стены проходит солдат. Бушлат, грязный камуфляж, на рукаве белая повязка – знак «федералов». На голове детская шапочка. Розовенькая. Она смотрится, как вызов окружающим нас черно-серым тонам. Боец оглядывается. Взгляд угрюмый. Он недоволен, что его снимают. Подумаешь…

Дальше идем. Разбитые заводские бараки. Вижу в кирпичной стене огромный пролом. Видимо, взрыв. Боже! Из пролома наружу выливается ярко-красная кровавая масса. Сердце глухо забилось. Что ж тут творится! Сколько же людей убили? Подхожу ближе. Господи, это томатная паста. Перемешана со стеклом. Банки разбиты. В склад готовой продукции угодил снаряд. Нет, Саша, надо взять себя в руки, так и до сумасшествия недалеко. Эх… А я-то думал, что я тертый калач. Всего повидал на свете. Таджикистан, Абхазия, Приднестровье. Куда там!

 

Легко рассказывать об армии, сидя в столице. Да что там Москва, возьмите даже Моздок! Дед один, репортер-фотограф из ИТАР-ТАСС, выскочил из вертолета и, едва добравшись до пресс-центра, давай звонить:

– Маша! Але! Я живой. Да-да, в Чечне…

Слышавшие это прыснули:

– Успокойся, батя, это Северная Осетия…

Проходим заводские бараки, дальше позиция минометов. «Васильки». Пускают сразу, очередью, по четыре мины. Угол атаки почти девяносто градусов – стволы направлены прямо вверх. И они дымят, как трубы у самоваров. Значит те, по кому стреляют, совсем рядом, за руинами. Повсюду мешки с песком, ящики из-под мин, утварь какая-то. Минометчики шатаются из стороны в сторону, как пьяные. Устали, одурели от этого грохота. Бац! Бац! Бац! Бац!

– Мамед, Мамед, давай ящик, давай!

– Заряжай!

Бац! Бац! Бац! Бац! Минометы звенят! Один боец перегружает с места на место пустую зеленую тару. Грязный бушлат. Клапана солдатской шапки опущены. Лицо, черное от гари, как у шахтера в забое. В глазах ноль эмоций – ни страха, ни отчаяния, ни усталости. Машина войны.

– Третий готов!

– Тридцать девять!

– Прицел тринадцать тридцать девять!

Одни дергают шнуры, другие слушают рацию, третьи что-то пишут в своих тетрадочках, четвертые снаряжают кассеты, доставая мины из ящиков, удерживая между пальцами по две штуки в каждой руке. Как бутылки перед хорошей пьянкой.

Бац! Бац! Бац! Бац!

Вадик и Кукушкин снимают. Я подхожу к двум офицерам. Сидят нога на ногу на снарядных ящиках. Позы усталые.

– Ну что тут?

– Да сколько можно… Зачем воюем? Ладно бы на нас напали, а так…

За воротами завода беженцы. Русские. Сумки на тележках с колесиками. Котомки, связанные между собой, перекинутые через плечо. Бабки, в основном, и дети. Среди них только один мужчина. Коричневая болоньевая куртка на синтепоне. Старая офицерская шапка со следами кокарды. Яростно жестикулирует. Кулак сжат, указательный палец выставлен.

– Стреляют от жилых массивов! Наши, местные чеченцы. Подъезжают ночью к жилым домам. На самоходке. И начинают стрелять по военным. Постреляют, постреляют – и назад. А военные давай бить артиллерией! А в домах-то люди. В подвалах!

Переходит дорогу женщина. Аккуратное пальто, элегантно поднятый меховой воротник. Большой вязаный берет. Очки. Интеллигентка. В одной руке чемодан. Другой рукой прижимает к груди малышку. У той во рту соска, на груди слюнявчик. Как будто ее минуту назад кормили.

В мирное время военные то и дело учатся выживать: изучают оружие, его поражающие факторы… Копают на полигонах окопы, делают друг другу учебные перевязки. А на войне под ударом оказываются гражданские – тетки, бабки, дети, деды… Путаются во время боев под ногами. На их дома сыплются бомбы. Во дворах взрываются мины. Их убивают в первую очередь. А военным заниматься гражданскими некогда. Воевать надо.

В пятидесяти метрах от минометчиков выносной пост. Лицо у солдата угрюмое, черное от пороха и недосыпания. Автомат он прижимает к груди, как ребенка.

– Чеченцы тоже приходят: вы наши дома рушите! А что я могу поделать?

Помолчав, пожевав губами неожиданно добавляет:

– Хочется… пристрелить.

 

У штаба Рохлина – БМП. Одной задней дверцы нет. Оторвана. Рядом полковник. Небольшого роста. Небритый. Глядит исподлобья. Голос хриплый.

– Я полковник Скопенко. Зам комкора. Вы что тут в тылу жметесь? Ну-ка, давайте в машину!

Ничего себе в тылу. А куда ж мы поедем, если здесь все в крови и постоянно стреляют! Я заглядываю в десантный отсек. Мама! И там кровь. Целая лужа. И еще какие-то фрагменты внутренностей на дне. Как будто, извините, свинью разделали. Я-то понимаю, кровь человеческая. Сюда раненых в этом отсеке везли, а теперь, обратно, с оказией нас захватить решили. Полковник командует:

– Вперед на Больничный комплекс! Там наша передовая!

Кряхтя залезаем, стараясь не хлюпать ботинками в этой страшной луже. Рывок! Нос машины задирается, как у глиссера на волнах. Мы со своим скарбом сползаем к корме. БМП набирает скорость, как на соревнованиях. Пять минут – все! Резко выдохнув, выскакиваю наружу. Чуть не сказал «на свежий воздух». В нос бьет резкая пороховая вонь. Кругом жуткий грохот. Полковник Скопенко хрипит:

– Не стоять! Давай, давай быстрее, вот туда, в подвал!

Бегу по битому кирпичу, спотыкаясь о пустые и полные цинки, скольжу по россыпям гильз и пулеметным лентам. Слева дымит, догорая, ЗУшка, впереди БТР, прикрывающий вход в подъезд.

– Бегом, тут снайпер бьет, сука!

Раздолбанная пятиэтажка. В стенах дырки. Окон нет. Ни одного. Вместо них чернеют проемы. У входа в подвал солдат. Он прячется, лишь иногда аккуратно выглядывая на улицу. Каска. Автомат. На приклад намотан жгут. Ватник заправлен в брюки от афганки-эксперименталки, а брюки в свою очередь заправлены в сапоги. Поверх ватника – постромки-подтяжки. На руках перчатки. Собран, глаза злые. Это не просто часовой – это боец, в любую секунду готовый стрелять. И убивать.

По темноте спускаемся вниз, проходим через большую комнату. На стуле неизвестно для кого работающий видик. Люди вповалку спят на бетонном полу.

– Разведбат. – объясняет Скопенко. – Они по ночам работают.

Пробираемся через хозяйство разведчиков, боясь в темноте на кого-нибудь наступить, бросаем вещи, берем с собой только камеру. Улица, свет бьет в глаза, быстро перебегаем, за белое одноэтажное здание. Через сектор смерти. Сюда достают снайперы. Больничный комплекс – огромный двор. Грязь вперемешку с битым асфальтом. Тут и там по углам бронетехника. Скопенко начинает экскурсию.

– Здесь у нас ничего особенного. Склад боеприпасов.

Мои глаза привыкают к ландшафту, выхватывают детали. Вот на земле валяется маленький игрушечный танк. Заводская металлическая копия размером с коробку из-под ботинок. Рядом точно такой же в натуральную величину. Кормой к оконному проему. Оттуда экипажу подают боекомплект.

– Че, тебе еще бронебойный?

– Да, да!

Складские бойцы бу́хают на броню танковые болванки. Никаких тебе «Иванов, распишись! Один боекомплект!». Механ и наводчик грузятся под завязку.

– Так, ребята, я сейчас!

 

Скопенко ныряет в развалины, исчезает. В двадцати метрах от нас минометчики. Их позиция прикрыта стеной и, кажется, не простреливается. Две глубокие ямы. Стволы, что из них торчат, грохают и дымят. Рядом сидит лейтенант. В роскошном кресле, нога на ногу. Ножки кресла грациозно изогнуты и вдавлены в грязь.

Яркая изумрудная ткань, которой обиты сиденье и спинка, диссонирует с окружающей черно-белой картинкой.

– Натянуть шнур! – командует лейтенант. – Залпом огонь!

Бойцы дергают шнуры стоя. Широко расставив ноги. С усилием. Как будто тянут канаты от огромных колоколов. Минометы стреляют. Не пускают мины, не грохают, а именно стреляют. Как из большого ружья. Звук такой. А к стволам уже снова бегут солдаты, держа в руках пузатенькие мины, похожие на маленькие авиационные бомбы. Это полковые минометы, 120‑миллиметровые. Шарахают так, что дома трясутся!

 

На голове у лейтенанта черная шапочка с надписью «Менатеп». На руках черные вязаные перчатки с обрезанными пальцами. В правой руке сигарета. Время от времени он берт в руки телефонную трубку и кричит что есть мочи:

– Я «Срез-один», слушаю тебя, «Маузер»!

В этот момент он похож на злого прораба, которому на стройку опять не завезли цемент.

– Антипов! Антипов! Иди скажи, что у нас осталось всего двадцать мин с основными зарядами. «КамАЗ», что утром приехал, закончился. Понял?

Вадик снимает без перерыва. Он презирает штатив. Прилаживает камеру на ящиках от снарядов, на вывороченных из земли бетонных кусках фундамента. Кук вертится вокруг камеры. То, стараясь не мешать Хромой Молнии, вскинет вверх какой-то лючок, что-то подкрутит, видимо, регулируя звук. То достанет тряпочку бархатную и, высунув от усердия язык, протирает объектив. У них-то работа идет. А у меня? Что я понял? Что я узнал об этой войне за эти два дня?

Как в пыльный мешок попал. «Как дела, Санек? Что там?» – «В мешке? Темно! А еще душно!» – «И все?!» – «А что вы вообще хотите?! Я ни хрена не понимаю, что происходит!»

Метрах в пяти от нас военный. На нем штатский коричневый свитер, камуфляжные брюки с подтяжками-лямками. Не обращая внимания на пальбу и грохот, глядя в зеркало, он правит ножницами свои тоненькие усики. Критически осматривает свой портрет, поворачивается к лейтенанту и спрашивает совершенно обыденным тоном:

– Ну и сколько времени?

Минометчики тут же прекращают стрельбу и садятся чистить штык-ножами картошку. Горит костер. Вместо мангала – железная бутылочная тара из-под кефира. На ней огромная выварка с кипящей водой. В ней уже капуста и макароны. Минут двадцать – и минометчики, вытерев руки бумагой для чистки оружия, садятся обедать. Они переливают часть варева в маленькую алюминиевую кастрюльку и черпают ложками уже из нее. Обед, в общем.

Рядом автоматная трескотня. В соседних кварталах взрывы. Как будто на землю плашмя падают огромные листы железа – ни разу такого звука не слышал.

Проявляется наш грозный полковник Скопенко.

– За мной!

Наверное, вот так же, пригнувшись, перебежками передвигались и наши деды. По Сталинграду, по Берлину. Но ведь Грозный – наш город! Почему мы, российская армия, прячемся по подвалам, почему бегаем от снайперов, хотя уже скоро неделя, как войска в Грозном. Пора бы уже прихлопнуть бандюков и мятежников.

Скопенко начинает экскурсию:

– Это республиканский больничный комплекс. Мы вошли сюда в новогоднюю ночь и удерживали его, как могли. Не удалось. Сейчас они обстреливают нас и пытаются прорваться через наши позиции на танках, вон оттуда, из-за Сунжи, из Бароновки, в сторону дворца, на помощь своим. Линия фронта метрах в трехстах отсюда. Вон там Дворец. И в нем чеченцы. Наша задача – удержать этот больничный комплекс. Расширить фланги. Прочесать хорошенько все, что позади. И дом за домом захватывать город.

 

С трудом выдергивая ноги из грязи, двигаем за Скопенко. У стены пехота. Человек пятнадцать. Грязные и усталые. Шлемы поверх зимних шапок. Поглядывают на нас, курят, стискивая зубы, двигают желваками. А в глазах какая-то зависть. Вы-то, мол, ребята, идете, куда вам надо. А куда мы пойдем через пять минут, одному Богу известно.

За четырехэтажным полуразрушенным зданием бойцы, как муравьи, волокут объемные картонные коробки с «гуманитаркой». Скопенко останавливает одного. Разрывает, показывает.

– Вот, из Волгограда прислали. Смотри: футболка, шапочка, мыльно-рыльные принадлежности… Даже «Фанта» есть!

Спускаемся в очередной подвал. На стене написано «255 мсп». И стрелка нарисована. Навстречу выходит худой высокий офицер. Рыжая щетина, кадык торчит.

– Товарищ полковник, исполняющий обязанности командира 255‑го полка…

– Да я отослал телеграмму, считай, уже командир!

– Разрешите по пятьдесят граммов?

– Давай, тут вот и телевизионщики, программа «Вести». Эй, как тебя… Сладков! Держи!

Вадик, Кук и Скопенко выпивают коньяк. Вместо рюмок – колпачки от 120‑миллиметровых мин. Аккурат граммов по сорок будут. Я кручу в грязных пальцах свой колпачок. Секунд десять раздумываю, а потом заливаю жидкость в пересохшее горло. Развязываю. Не пил уже года два. Но тут, чувствую, без этого будет… Как это? Не-воз-мож-но! Да, невозможно. Коньяк, кстати, хороший. Не шмурдяк, который возят в Чечню из Прохладного. Это городок такой есть, в сорока километрах от базы Моздока. В Прохладном коньячный завод. Есть отменная продукция, но есть и шмурдяк.

Скопенко хлопает бородатого по плечу, а нас приглашает к выходу.

– Противник у нас тут такой… Действует мелкими группами. Но бывает и до сорока человек. Основные специальности у них – снайпера и гранатометчики. Для боя в городе то, что нужно. Пошли в госпиталь.

А где ж тут госпиталь? Справа развалины католического костела. Еле видна желтая краска на его кое-где сохранившихся стенах. Левее костела – вход в бункер гражданской обороны.

– Давайте быстрее, тут тоже снайпер работает. И минометчики дудаевские пристрелялись. Бывает, мы раненых выносим на эвакуацию, а тут мины падают, и мы ребят наших, уже второй раз раненых, снова заносим в подвал.

Скопенко одет, как будто он вышел из штаба в Волгограде. Аккуратная форменная шапка с зеленой полевой кокардой, пятнистый бушлат. Погоны полковника. Камуфляжные брюки. Вот только на ногах не берцы, а короткие резиновые сапоги.

– Бой в городе – самый тяжелый бой. Я пробыл почти два года в Афганистане. Вот на этом пятачке – с 31 декабря… Здесь труднее. Давай в бункер! Вот он.

 

Рядом со входом – погибшие. Больше двадцати человек. Лежат на склоне с правой стороны. Солдатики наши…

– Так, трупы не снимать. – Скопенко поднимает к объективу растопыренную пятерню.

Я закипаю: ну, здесь-то что за запреты! Скопенко будто читает мои мысли:

– Нельзя. Все, пойдем.

Он спускается в подвал. Перед тем как нырнуть за ним, я киваю Вадику:

– Как хочешь, но сними.

У меня свои принципы. Один из них: никогда не ссориться с объектом съемки из-за секретности. Тайна? Хорошо. Но! Если я не с трибун снимаю, не с наблюдательного пункта, а иду вместе со всеми в одном строю, и вместе со всеми попадаю в какую-нибудь шнягу… Я тогда сам решаю, что мне снимать, а что нет. Это мои каштаны, я сам их таскаю из огня.

Бункер – это и есть госпиталь. Прямо за дверью грязный солдатик. Без шапки, без бушлата. Сидит на стуле, автомат на коленях. Видать, не пехота, санитар. Зеленые стены. Низкие своды. Койки с людьми. Койки, койки… Стоны, крики, угрюмая суета персонала. Тут же у входа железные козлы под носилки. Кому-то ставят капельницу, кому-то бинтуют грудь.

– Я начмед восьмого корпуса полковник Бессолов.

Начмед в пятнистом «комке», на шее зеленый платок а‑ля пионерский галстук, на голове серый подшлемник. Глаза усталые. Голос хриплый, как и у всех здесь:

– Раненых приносят, еще кровь хлещет. Линия фронта – она ж вот, двести метров, триста! А снайперы и здесь достают. Мы этот бункер обороняем. Сами. Каждый день идут предупреждения, что нас захватить должны.

Заглядываю в единственную операционную. Комнатушка. Стол. На нем голый человек. Ногами к выходу. В боку маленькая красненькая дырочка. Капелька крови сползла на белую-белую кожу. И чуть подсохла. За мной протискивается Вадик и включает камеру. У стола медсестра. Красивая блондинка.

– Товарищ режиссер…

– Я оператор.

– Какая разница. Сейчас пулю вынимать будем. Выходите.

Врач, судя по всему, анестезиолог, в очках и с подстриженной рыжей бородкой, накладывает на лицо раненого кислородную маску. Гофрированный шланг уходит куда-то под стол. Врач смотрит на нас, склонив голову. Вежливо ждет. Мы выходим и закрываем за собой дверь.

В большом зале кровати заправлены белыми простынями. Одеяла сине-черные, солдатские. Раненых кладут и накрывают одеялами до подбородка. Кто-то в гримасе боли, кто в промедольной нирване…

Вспоминаю фильм какой-то советский, про Белую гвардию. Офицер с аксельбантом орет на полкового врача: «Эй ты! Клистирная трубка!». Неточный образ, неправильный. Разве станет оскорблять доктора настоящий боевой офицер, который всегда между жизнью и смертью? Спасать которого кто будет, если не тот же доктор.

Мой друг Эльбрус Фидаров, начинавший военный путь еще в Кандагаре в 1982‑м, в спецназе ГРУ, рассказывал, как бойцы подходили к нему перед рейдом:

– Доктор, а вы идете с нами?

– Конечно.

Бойцы сразу улыбались, хлопали друг друга по плечу:

– Ну! Тогда все будет нормально.

На войне всегда молишься Богу. Если ранят, молишься на врача. В бункере лица у врачей и санитаров черные, уставшие. Только две медсестры выглядят, как будто в тылу. Бодрые, оптимистичные. Одна даже улыбнулась мне. Женщины сильнее мужчин.

Возвращаемся на воздух. Еще неизвестно, где хуже. Там, где разрываются мины и бьют снайпера, или внизу. Где стоны и смерть.

Вечером мы складываем кассеты и договариваемся об отправке в Моздок. Надо передать материал в Москву. Ну и заодно оттянуться.

 

Третий день мы в Моздоке. Плаваем в водке. Снятый материал уже переправлен в Москву. Мы перелетели на вертолете в тыл, быстро справили свои дела на базе ФАПСИ. И… мухой в город! Надо найти гостиницу и чуть-чуть отдохнуть. Нашли. Что-то типа общаги для сезонных рабочих. Нынче сказали бы – «для гастарбайтеров». Туалет на всех один. Комната: три кровати и шкаф.

На военной базе эвакуация раненых, беженцы, все такое… Прифронтовые дела. И здесь снимают телевизионщики. Мы форсим! «Вы-то здесь, а мы оттуда!» Но в душе я тайно завидую тыловикам. Ни тебе взрывов, ни тебе штабелей погибших… Нет страха быть убитым или покалеченным. Правда, в Моздоке свои «прелести». Здесь тоже непросто работать. Одни солдатские матери чего стоят. Их вопросы, тихие слезы… Эти женщины тенями бродят по городу, толпятся в Доме культуры и на КПП военной базы. Ищут сыновей. Среди раненых, в списках погибших, пропавших без вести. Я поговорил с одной матерью. Сына искала. Вернее, то, что от него осталось… Мина попала в БМП, весь экипаж сгорел. Ее мальчик был в том экипаже. Она плакала, глядя куда-то в сторону. Мне было стыдно, что я ничем не могу ей помочь. Завтра и мы возвращаемся в Грозный. На Больничный комплекс.

 

Один взрыв хлопает метрах в десяти от нас, в куче мусора. Неожиданно. Мы все в бетонной крошке. Осколками никого не задело. Второй взрыв – секунд через пять. Уже дальше, в сорока метрах. Два связиста, которые минуту назад спокойно тащили свою катушку, теперь на корточках жмутся к упавшему дереву. Машут нам:

– Садись! Садись!

На больничном комплексе мы базируемся уже неделю. За это время я многое успел уяснить. Не по работе, нет. Не для сюжета. Важнее. Для жизни. Например, я теперь знаю, что если пуля «твоя», она не свистит. Летит без звука. Ощутишь, когда попадет. Если стреляют не в тебя лично, а именно в твою сторону, звуки выстрела слышатся как щелчки. Только услышал «щелк-щелк» – лучше присядь, спрячься. А если свистнула пуля – это уже мимо! Мины тоже. Они постоянно шуршат над головой. Шелестят, как невидимые птицы крыльями. Это или наши минометчики долбят с Консервного завода по духам, или же наоборот, духи – по нашему тылу. Все через нас. А если уж по тебе лупят, тогда ориентируйся по первому взрыву. Бабахнуло слева – ищи воронку или какое-нибудь углубление. Падать на землю не следует – осколки стелются по земле. Для мины лежащий человек – как раз самое то! Обычно духи как-то веером мины кладут: сначала в одном месте разрыв, и дальше, дальше… Или ближе. Садишься, пережидаешь, потом снова работаешь. Но! Всегда слушаешь. Ждешь опасности. Хоть уши и болят от этой пальбы.

Для нас, телевизионщиков, что главное? Картинка! Бывает, сто километров надо идти, чтоб кадр хороший поймать. А тут… И бегать никуда не надо. Рельеф одного и того же места изменяется по три раза на день. Включил камеру, и тарахти себе. У них танки – и у нас танки. У них минометы – у нас минометы. У них пушки? И у нас. Работа кипит, ни один ствол не простаивает.

Вот сейчас навстречу выходит пехота. Снимаем. Бойцы довольны. У каждого за спиной холщовый мешок. Кто-то тянет пакет с консервами. Большие такие банки – икра кабачковая, что ли? Кто-то узел тащит из плащ-палатки. Тоже, наверное, харч. Последние волокут термос. Пустой, зеленый, армейский. Он весело дзинькает крышкой. Создает настроение. Видать, парни вышли из соседних развалин, с передовой. Чтоб харчей прихватить.

У нас с тыла – река Сунжа. За ней Бароновка – частный сектор, где живут русские и армяне. Жили. Жили русские и армяне. А сейчас там, за рекой, боевики. И впереди боевики. Те, что с Бароновки нас подпирают. Те, кого во дворце мы атакуем. Город переполнен людьми и техникой. Сколько боксеров может драться на ринге? Двое. Один на один. Но сто, двести боксеров «в квадрате» уже не поместятся. Вот и Грозный. Север наш – мы увозим туда раненых и убитых. По этой же дороге получаем пополнение и боеприпасы. С юга в город идет дорога боевиков. И сил по ней поступает в Грозный не меньше. Оба потока сталкиваются в районе дворца. Огромные жернова перетирают людей и технику в мелкую фракцию, требуя новой работы. Я не понимаю, почему коммуникации мятежников до сих пор не перерезаны. Почему не влупят как следует по горам, по их спальным районам. Сил нет? Зачем было тогда войну начинать?

Бои в Грозном идут вторую неделю. Сначала налетели лихо, с шашками наголо. И получили в челюсть. Стали действовать медленнее, осмотрительнее. По ночам десантура, разведчики и спецназ уходят в городские кварталы. Зачищают дома, тихо режут охранение боевиков и заводят туда пехоту. Днем следят за домами, в которые предстоит дальше идти, ночью работают, а с рассветом ложатся спать. У ОМОНа, СОБРов и внутренних войск тоже полно работы. Боевики шастают по нашим тылам. Там обстреляют, там подорвут. Надо ловить, уничтожать. К слову «пленный» мы здесь еще не привыкли.

Выбираемся на другой край «рохлинского» плацдарма. Ближе к дворцу. За бетонным забором столбики чеченского мемориала. Много столбиков. Они символизируют мусульманское кладбище. Это память о чеченцах, умерших в депортации. Говорят, где-то здесь, у этих столбиков, захоронен убиенный своими же соплеменниками первый президент Грузии Звиад Гамсахурдиа. В отдалении развалины старого здания нефтяного института. Метрах в тридцати – сгоревшие БМП, колонной воткнувшиеся одна в другую. А прямо перед нами дерево. Здесь их много, таких деревьев, словно обкусанных дьяволом. Осколки, пули, взрывная волна сломали все ветки, стесали кору. Дальше огромная площадь. Лунный пейзаж. Снега нет. Грязь, покрытая кирпичной оранжевой крошкой, которую снаряды ежеминутно выбивают из разрушенных стен. А ветер тут же разносит по городу. Над всем этим пространством визжат пули, проносятся трассеры. И ни души… Различимы отдельные выстрелы, дальние очереди и хлопки «подствольников». Ухают пушки и рвутся снаряды. Акустика, как в супер-кинотеатре. Рапсодия войны.

Еще одна заготовительная команда. Вываливается в пролом стены прямо на наш объектив. Впереди боец в бронике, в каске и с пустым жестяным ведром. На груди подвешен штык-нож, чтоб сразу выхватить. И заколоть, зарезать, убить. Следом, гремя судками, еще четверо. Последний со снайперкой. Он срывает ее с плеча, потом, опознав в нас своих, закидывает обратно за спину. На нас даже не смотрят. Видать, откуда-то совсем из стремного места. Наверное, чтоб добраться до больничного комплекса, они делили сто-двести метров пути на пять-шесть перебежек. Целая операция – доставка еды на передок. Это опасно для жизни. Поэтому в группе снайпер – пошарить по окнам, прежде чем перебегать. Посмотреть, не притаился ли там чеченский коллега. Эх, солдатики… Еще вчера школа, посиделки с друзьями, девчата, папа с мамой… Ругают, воспитывают, но очень любят. И вот так быстро пришлось повзрослеть…

Съемочный день закончен. Ужинаем. Скопенко продолжает начатый еще днем монолог.

– Вот некоторые умники говорят, что мы неподготовленные, мы бездари. Не умеем воевать. Умеем! Иначе мы бы не были вот здесь, в сотнях метрах от дудаевского дворца. Я не видел здесь трусов. Они еще в Волгограде, во время погрузки сбежали. Люди, которые сейчас здесь, они достойны уважения народа.

Ужин превращается в лекцию о любви к Родине. Скопенко раскочегаривается, как самовар. Мы сидим, опустив головы, как провинившиеся ученики. Как будто мы это все натворили.

– Президенту, министру обороны, правительству, думе нужно понять: хватит издеваться над армией. Пора ею заняться по-настоящему. Чечня показала: без армии государства быть не может! Что это, нормальное явление? Везут на Кавказ морскую пехоту с Тихоокеанского флота. Полки из Московского округа. Из Ленинградского округа. Сил не хватает, чтоб взять один Грозный.

Мы машинально киваем. Мы устали. От работы, от переживаний и страхов, от этой лекции.

Выпиваем по рюмочке и уходим. Лавируем в кромешной темноте. Отзываемся на крики бдящих в темноте часовых. «Три! – Два!» И тут же снова из-за угла: «Четыре! – Один!». Пароль сегодня – пять. Часовой выкрикивает цифру, ты выкрикиваешь в ответ такую, чтоб в сумме была пятерка.

В госпитале самый разгар. Нам указывают свободные койки, вразброс по всему бункеру. Я падаю и отрубаюсь.

 

Утро в нашем бункере начинается с перепалки.

– Петруха! Ты забурел? А-ну, давай волоки!

– Я три часа назад выносил!

– Взял и понес! Припух, блин…

Санитары перепираются: кому выносить таз с отрезанными за ночь конечностями. Обыденный ритуал. Лысый боец кряхтя отрывает от бетонного пола страшную емкость и тяжко, переваливаясь с ноги на ногу, прет этот груз по лестнице вверх.

С этого дня нас никто не сопровождает. Скопенко занят. Работаем по своему плану. Вот сейчас нам нужно перебежать через дорогу. Мелочь, правда? А вы представьте себе интенсивную трассу. Пускай московскую кольцевую. И надо ее пересечь. При этом не попасть под машину. А если это не машины летят, а пули? Задача выполнимая, но требует некоторой решительности. На той стороне, за автобусной остановкой из красного кирпича – морская пехота. Северный флот. Они только что прибыли на помощь Рохлину и его солдатам. Здесь позиция моряков-минометчиков. Они разворачивают свои «подносы».

Я встаю на колено. Так, что у нас здесь… Просто так перебегать простреливаемое пространство не следует. Надо поглядеть туда-сюда, определить, откуда ведут огонь, и постараться на бегу как можно дольше оставаться в слепом, невидимом для врага пространстве. Была бы шашка, можно было бы задымить. Но… нема! Случайно опускаю взгляд. У меня под ногами разорванный бронежилет, застывшие желто-багровые брызги. Кому-то не повезло. Видать, осколком навылет. Аж кевлар растрепало.

Отталкиваюсь и бегу. За мной Кук. Хромая Молния с камерой на плече, зажав меж пальцев бычок, не торопясь пересекает дорогу. Я уже привык к этим штучкам. Бегать так быстро, как мы, у него все равно не получается. Вот он и гусарит.

В кирпичной автобусной остановке – командный пункт. Летеха и боец с рацией. Немного растеряны. Летеха, увидев нас, вынимает откуда-то портупею. Затягивает ее на поясе своего новенького бушлата. Без лишних слов я протягиваю вперед микрофон.

– Моряки? И как вы себя чувствуете здесь, на земле?

Над нами свистит снаряд. Летеха, улыбаясь, указывает пальцем в небо.

– Сами слышите – летают. Ну не очень уютно, скажу. Много моряков необстрелянных.

Гремят два разрыва. Морпехи ныряют за стену, мы, используя дымовую завесу, возвращаемся на территорию больничного корпуса. В бункере работа кипит. Кровавый конвейер. На столах внизу, прямо у входа – раненые. Одни полностью голые, другие по пояс. Вокруг них хлопочут врачи. Бинты, капельницы, усталые лица. Чуть правее – небесная канцелярия. Боец в цветастом гражданском свитере день и ночь стучит грязными пальцами по маленькому «Ундервуду». «Петров? Ранен… Гайнутдинов? Убит».

 

Скопенко принимает нас в подземной своей резиденции, там, где живет разведбат. Тут же на койке напротив сидит заместитель комкора по тылу, улыбчивый, какой-то уютный полковник. Фамилия его Севастьянов. Он листает блокнот:

– Смотрите, я вот тут стихи написал…

Начинает монотонно читать. Про войну, про российских солдат, про подвиг. Потом вдруг оживляется:

– Нет, лучше всего ребята из огнебата написали, там, на стенах. Я даже пометил себе… Вот! «Дудаев, ты пидор!» Или вот еще: «Дудаев, тебе п…ц!» И главное, подпись такая конкретная: «Огнебат»!

Услышав про огнебат, Скопенко оживляется:

– Да, «химики» прибыли, это хорошо. С огнеметами дело быстрее пойдет. Огнебат кого хочешь уговорит сдаться.

Мы выпиваем по рюмочке и уходим в свой бункер.

 

– Эй, Сладков!

Я удивленно поворачиваюсь и с трудом разглядываю в полумраке Хромую Молнию. Мой оператор сидит на панцирной койке в самом углу бункера. В обнимку с огромным солдатом. Солдат такой большой, что даже Вадик с его габаритами выглядит средненько.

– Сладков! Ну-ка сделай нам коньячку!

И развязано машет мне рукой, как официанту. Возле операционной стоит сорокалитровая молочная фляга. Вот только вместо молока в ней трофейная золотистая жидкость. Я перекидываю через руку первую попавшуюся тряпку, зачерпываю эмалированной кружкой коньяк, и, лавируя между носилками, капельницами и кроватями, подхожу к Вадику и солдату. Солдат заходится в страшном кашле. Вадик протягивает ему коньяк:

– На, глотни.

Тот жадно пьет. Вадик по-отечески похлопывает его по плечу.

– Вообще-то тебя растереть надо бы, если по-хорошему. – И, уже обращаясь ко мне: – Геройский парень! Говорит, командира грудью прикрыл! Видишь, как после попадания в «броник» кашляет!

Между койками с ранеными к нам пробираются два автоматчика. Один тыкает солдата стволом в бок:

– Вставай, падла! Тебе тут уже коньяк носят! Давай обратно в зиндан, скотина!

Солдата уводят. Вадик остается сидеть с открытым ртом. Один из конвоиров уходя, бросает через плечо:

– Да мародерина он! По квартирам шарил. Командир приказал арестовать. Простудился взаперти, вот и дохает! Под суд его, суку, надо!

Вадик молча опрокидывает содержимое кружки себе в рот. Коньяк, по-моему, марки «Вайнах». Где-то рядом, на берегу Сунжи, стоит коньячный завод. Наши его поспешили взять в первую очередь. Теперь «горючим» обеспечена вся группировка. Коньяком моют руки, а бывает и ноги, растапливают печки и просто пьют, наконец. Вот воды мало. Зато есть яблочный сок. Опять же, трофейный. Каждый день привозят с консервного завода. Там этих запасов полно.

 

На кучу битого кирпича откуда-то из подвала вскарабкивается пьяный, заросший черной щетиной военный. В глаза бросается ослепительная белизна рубашки. Собственно, всей рубашки не видно. Лишь ворот выложен поверх грязного камуфляжа, как на пиджак. О! Косак! Женя. Начальник командного пункта ПВО корпуса. Ему откуда-то достался целый склад абсолютно новых, упакованных в целлофан белых рубашек. Вот Женя и меняет их каждый день.

Ехать на войну Косаку было не обязательно. У Дудаева была, конечно, своя авиация – но летчиков не было. А самолеты его наши бомберы и штурмовики пожгли. Но свое отсутствие в списках убывающих из Волгограда в Чечню Евгений Иванович Косак воспринял как личное оскорбление. И дошел до самого Рохлина. На него смотрели, как на умалишенного. Проще было трусов понять, которые бежали из корпуса вплоть до отправки последнего эшелона.

– Трактор! Где мой пулемет?

Трактор – это кличка Жениного ординарца. Он выволакивает на свет РПК.

– Товарищ полковник, у него затворная рама не двигается!

– Делай! Я журналистам хочу подарить!

Косак поворачивается ко мне. Запах не переработанного печенью коньяка бьет мне в нос, как хороший джеб:

– Саня, хошь пулемет?

– Да не, не надо.

– Ну тогда я Вадику отдам.

– А что, я возьму!

– Во! Молодец! А Куку я ружье охотничье подарю. У меня есть. Отвезешь его, Серега, домой, как трофей!

Кук дипломатично молчит. А Женя куда-то пропадает на минуту и появляется передо мной уже с автоматом:

– Саня, ну возьми хоть автомат! Духовский, трофейный!

Сзади его дергает за рукав подбежавший следом боец в каске и бронежилете. Лицо бойца измазано сажей, и он чуть не плачет:

– Товарищ полковник, отдайте, пожалуйста!

Женя разворачивает и бьет солдата кулаком по лицу.

– А чего ты спишь на посту? Вот подарю журналистам твой автомат, будешь знать!

Вадик наклоняется ко мне и шепчет:

– А че, отправим Кука домой на поезде. Возьмет он с собой пулемет. И ружье это охотничье!

– С ума сошел! Я не знаю, как отсюда живым выбраться, а ты уже, вон, о тюрьме мечтаешь.

Бах! У меня прям над ухом хлопает выстрел. Слышу возмущенные крики. Ну конечно, опять Женя. Взял и пальнул по стоящей на кирпичах трехлитровой банке с какой-то жижей. Она вдребезги. Блямс! Оказалось, это морпехи суп приготовили, чтоб своим на передовую нести. А тут Косак… Конечно, кому такое понравится, особенно на войне. Тут по пустякам-то люди стараются друг друга не злить. Дисциплина, Устав… Ага, как же… До прокурора далеко, а оружие вот оно, у каждого на руках. Хлоп – и свободен. Досадная случайность, кто разбираться будет. Война все спишет. Но Женю морпехи, похоже, прощают. Так, журят:

– Товарищ полковник, за это и по рогам получить можно.

– Ладно, ладно, ребята. Погорячился, простите…

 

Шлепаем по грязи за Скопенко. Идем к Рохлину на командный пункт. Мы здесь почти две недели, а линия фронта особенно вперед не продвинулась. Дворец под контролем боевиков. И центр города тоже. Все понимают: надо упереться, дожать. Но… Никак пока не получается.

Кто-то выкидывает на дорогу дымовую шашку. Завеса плотная, ничего не видно. Кричат в дыму:

– Выноси! Быстрее выноси! Сейчас опять шмалять начнет!

Скопенко придерживает нас, а потом с силой толкает вперед – как выпускающий на прыжках с парашютом:

– Бегом! Видишь, снайпер… Зацепил кого-то. Наши дымы пускают, чтоб раненых вытянуть.

Красное здание, частный дом. У калитки стоит человек. Даже не человек, а космонавт! Кожаная летная куртка, бронежилет невиданной конфигурации, оружие, как из «Звездных войн», шлем, как у мотоциклиста, только зеленый! Мать моя! Да по сравнению с нашей пехотой – это марсианин какой-то. Наконец-то в Грозный направили суперсолдат! Надерем теперь Дудаеву задницу!

– Стой, назад! – космонавт тычет меня пятерней в грудь.

– Это со мной. Пойдем, мужики! – космический воин нашего полковника не смущает, Скопенко смотрит на него снисходительно. Мы проходим в дом, и тогда он поясняет: – «Альфа» это. Спецназ ФСК. Степашина охраняют, он здесь, у Рохлина. А эти… Они сейчас с ним обратно в Москву уедут.

Вот оно что… А я-то думал, что мы суперсилы включили. Чтоб добить гадину. Под фанфары. Теперь понятно… Самим справляться придется. Как там в фильме про Корчагина: «Сынки! Подмоги не будет!» – «Ничего! Мы-то здесь!» По телеку уверяют: бандиты, мол… Ничего себе, бандиты. Вертолеты наши сбивают, танки жгут. Вон у нас сколько погибших. А с другой стороны, я согласен с Геннадьевичем. Кто еще нужен? «Непобедимая и легендарная»-то уже здесь! А мы все центр города взять не можем. Бандиты… Командует у них Дудаев, какой-никакой, а генерал. Начальник штаба – полковник Масхадов. Они здесь все закоулки знают. Это у наших одна карта на целый батальон.

Спускаемся в штабной подвал. Рохлин сидит за столом. Вместо скатерти карты. Телефоны, телефоны кругом. Степашин стоит перед столом и жмет руку какому-то жутко смущенному офицеру. Награды привез. А почему здесь? Почему в подвале, чуть ли не из-под полы? Три дня надо, чтоб взять и вывезти всех достойных в Кремль. Пусть сто камер снимают, а не одна, да и то случайная…

Степашин уезжает, Рохлин садится на панцирную кровать без матраса. Осипшим голосом говорит в объектив:

– Думаете, я горжусь тем, что мои солдаты уже в центре Грозного? Нет… Шесть лет подряд я воюю. Начиная с Афганистана. Дома семья, сын болеет. Когда-то, лет десять назад мне сказали, что придется воевать и в России. Я тогда не поверил. И вот я здесь…

Месяц назад руководить штурмом Грозного пытались назначить замглавкома Сухопутных войск Воробьева. Тот, как Ванька в печку – ни в какую! Министр обороны Грачев опешил:

– Эдуард, почему?

– Войска не готовы, товминобороны!

– Постой, постой! Так ты ж за эту самую боевую подготовку и отвечаешь. Ты ж мне докладываешь всегда: боевая подготовка проводится на должном уровне!

Что ж получается… Если дают служебную дачу – генерал молчит. Берет. Машину предоставляют служебную, шофера – молчит. Если воинское приветствие осуществляют в его адрес – кивает благосклонно. А тут: «Пожалуйте на войну»! И начинается. «Я не готов, войска не готовы!» А кто ж войсками руководить будет? Рохлин? Так его не напасешься.

В десяти метрах от нас ухает взрыв. Потом еще один. По-моему, даже ближе. Мы прячемся в развалинах католического костела. Это КП 74‑й бригады. Хозяйство Баталова. Защиты практически никакой, один навес небольшой бетонный. Снова ухает взрыв. Скопенко выпивает полкружки спирта, троекратно целует Баталова, хлопает его по плечу. Обращается к нам:

– Не переживайте ребята, это по нам шарашат!

 

Я уже знаю, кто такой Коля Баталов. Старый майор. За всю свою службу он войны не попробовал. И Афган мимо прошел, и «горячие точки». Когда волгоградский корпус собирался в Чечню, Баталов ждал увольнения, временно состоял в должности помощника начальника штаба. Позорная должность, как сказал про нее применительно к Баталову Рохлин. И Коля, без пяти минут пенсионер, вдруг попросился в Чечню. Рохлин был строг. «Чего? Вам что предписано? Увольняться?» Но Коля вместо дембеля сел вместе со всеми в эшелон и приехал в Моздок, а потом в Грозный. И здесь опять обратился к Рохлину. «Я ж танкист по образованию! Дайте какое-нибудь задание!» – «Ну, дайте ему под охрану мост через Сунжу. Чтоб дудаевские танки из Бароновки к нам в тыл не прорвались. Все, идите!»

И тут Коля Баталов начал творить чудеса. Он не просто оборонял мост. Он каждую ночь брал с собой пару-тройку солдат. Молодых, необстрелянных. И уходил к духам в тыл. А по утрам на совещаниях на командном пункте раздавал сувениры – зеленые повязки боевиков. За одну ночь пять духов прирезал, за другую десять. Рохлин призадумался: «Дайте-ка ему роту в подчинение!» Количество зеленых повязок удвоилось. И тогда Рохлин приказал передать под команду Баталова 74‑ю мотострелковую бригаду, она как раз «без головы» осталась. Штатного командира полковника Бахина с тяжелым ранением увезли в Моздок. И оказался бесперспективный майор мирного времени Николай Баталов находкой-комбригом для военного времени.

Сейчас рохлинская группировка рвется к дудаевскому дворцу. И 255‑й полк, который когда-то в Сталинграде брал Паулюса. И 74‑я бригада рвется. Надо пленить Дудаева.

Снаряд попадает в костел. Крыша трещит и осыпается. Прямо кино «Два бойца». Баталов наливает себе спирта. Выпивает. Кряхтит. Надевает стальной шлем.

– Ну, давайте, ребята! Вечером, может, увидимся.

О более далеком будущем здесь никто не задумывается. Не лишиться бы настоящего.

 

«Куда вы! Ну куда вы все! У нас же тут раненые!» – Олег Бессолов, начмед 8‑го армейского корпуса, в отчаянии бьет кулаком в ладонь. Его не слушают. Народ прет и прет. В бункере уже стоять негде. Как в трамвае в час пик! Только здесь все в касках, с оружием и в бронежилетах. А наверху, над нами, начинается что-то невероятное. Словно кто-то гигантской кувалдой долбит по перекрытиям нашего полевого госпиталя. Народу столько, что я целую минуту не могу найти знакомой физиономии. Замечаю командира медроты Толика Калмыкова. Протискиваюсь к нему.

– Толь, что это?!

– Да это авиация. Бомбардировщики. Нас поддерживают. Ты же видишь, город, как слоеный пирог – тут мы, тут они, потом снова мы. А летчикам что? Они всех подряд… поддерживают…

Ну летчики! Да они нас сейчас убьют! По животу неприятно растекается теплота. Колени слабеют. Я присаживаюсь на койку в ногах у раненого. Коньяк не действует. Который день я его дисциплинированно принимаю, но… Голова тяжелеет, реальность тянется, как кисель – и все! Нет опьянения! Афганцы, сослуживцы мои, рассказывали мне, зеленому лейтенанту: «Там, за речкой, пьешь, пьешь всю ночь – и хоть бы хны!» Не верил. Оказывается, точно. Страх делает тебя трезвым. А сейчас мне особенно страшно. И ведь, главное, от тебя ничего не зависит. Ты, как подопытный кролик в стеклянном аквариуме. Вот сейчас вытянет тебя лаборант за уши, сделает смертельный укольчик, и привет… Ощущение жуткой неопределенности. Попадет бомба – даже не найдут тебя в этих кирпичах. Или не попадет…

 

Десять минут, пятнадцать… Все. Тишина. Пехота лезет обратно наверх. Здесь тепло, светло, но никто не хочет задерживаться в подвале даже на полминуты. Честно говоря, по утрам и мы стараемся отсюда уйти. И вернуться на ночлег как можно позже. Здесь смерть. Страдания. Бывает, правда, и счастье в глазах мелькает. У эвакуируемых. Но оно такое счастье, сомнительное… Осколок под легким или ступни нет. Зато для этих «счастливчиков» грозненский ужас закончился. Есть и такие, что в тыл убывать отказываются. Их в госпиталь, а они обратно в развалины!

Вот подполковник. Зимняя шапка, поверх стальной шлем, ремешок затянут под подбородком. Бушлат, бронежилет. Между колен зажат автомат. Ссутулившись, сидит на табурете у коек, в проходе. Весь в пыли, грязный, небритый. Санитар уговаривает его раздеться, прилечь. Тот тихо отказывается.

– Снимите хоть каску!

– Нет-нет, не надо! Спасибо. Я сейчас посижу немного и обратно пойду.

Подполковника привели свои же бойцы. От республиканской библиотеки. Две пули застряли в бронежилете. Дважды контужен. Заикается, голова трясется. В ухе запекшаяся кровь. Ему говорят: эвакуироваться! А он – наотрез! Сидит в бункере еще минут пять, потом расталкивает санитаров и уходит наверх. Сам, без сопровождающих. Обратно в свои развалины.

Навстречу подполковнику в бункер спускается группа солдат. Разведчики. Принесли командира. Кладут на пол, разворачивают красное ватное одеяло. Бессолов наклоняется к раненому. Еще один врач кладет пальцы на шею. Ищет пульс.

– Ребят, он убит…

– Да как убит, мы его живым грузили пять минут назад.

– Ребят, ну все, это все… – Бессолов кивает в угол, – Снимайте с него… Где документы? Командир роты? 255‑й полк? Кто у нас здесь сейчас раненый из полка? Есть офицеры? Пускай опознают.

Боец за печатной машинкой, тот, что из «небесной канцелярии», оживляется.

– Антипов… Как, Сергей его?

И вот так день и ночь. Вот сейчас в глубине бункера целый консилиум. Койка, а вокруг суета. Щеку бойцу промокают салфетками. В ней дыра – кулак можно просунуть. Белые резиновые перчатки мелькают на фоне багрового мяса. Анестезиолог Ринат качает головой. Как маску надевать для наркоза? Все разворочено.

– Мужики, систему! Ставь в вену.

– Вены нет.

– Вот иголка.

– Включай.

– Все, систему поставил.

На соседней койке сидит солдат. Смотрит на все это. Морщится, переживает чужую боль.

Эх, бункер, человеческий пит-стоп. Скоростной ремонт и дозаправка, как на трассах «Формулы‑1». Бегом занесли, быстро залили крови литр вместо двух вытекших, дерганули пинцетом пули, застрявшие в мышцах, скрепили гипсом раздробленные суставы – вперед! На большую землю!

Эвакуация здесь происходит два раза в сутки. Кто сам ковыляет на выход, кого-то вчетвером, впятером дружно поднимают с кроватей на простынях. Перекладывают на каталки. Стоны, крики. Алого цвета больше, чем белого или защитного. Вот боец без руки. Она отнята прям под ключицу. Малюсенькая культя торчит из-под одеяла. Здоровой рукой боец закрывает лицо. Санитары загружают его в машину. В ногах, прямо на его носилках стоят коричневые гражданские боты, видать свои порвал, в трофейные переоделся. И эти боты поедут в госпиталь вместе со своим новым хозяином. Ноги-то есть. Следующий боец весь в бинтах. Только голова из-под одеяла видна. Веснушки, реснички длинные, луп-луп! Школяр.

– У вас курить есть?

Вадик сам прикуривает сигарету и сует ему в рот. Раненый выпускает дым. Блаженно улыбается.

– Какое телевидение?

– Российское. Второй канал.

Лицо раненого искажается. Он скидывает сигарету в грязь.

– Не надо снимать!

Верно, парень… Понимаю тебя. Наша пресса играет в нейтралитет. Солдатики с боевиками дерутся, а журналисты типа нейтральны. Парят над схваткой! Как будто все это в Африке происходит. Или вообще на другой планете. Военные, ясное дело, в бешенстве. И нас частенько берут за грудки. А мы терпим, проглатываем оскорбления, как будто мы и впрямь виноваты. Не станешь же объяснять каждому, мол, мы не такие, мы свои…

Машина с ранеными отъезжает. Обычный кунг с красным крестом. Фанерная броня… Задача – прошмыгнуть в аэропорт Северный. А как это сделать, если санитарка еле идет, перекатываясь из стороны в сторону, скользя лысыми шинами по грязи.

Теперь к бункеру задом сдает САУ, самоходная артиллерийская установка. Подбегают два офицера. Один в камуфляже, в бушлате и в зимней шапке, другой в черном танковом шлемофоне, в бронежилете и с кобурой на боку. Артиллеристы? Они-то здесь как оказались? Кормовой люк открывается. Офицеры ныряют в него по пояс. Сначала из САУ показывается нога. Вернее, то, что от нее осталось. Кожа с мясом вместо ступни. Вторая нога цела. Она в обычном кирзовом сапоге. Молоденький солдатик (откуда этот еще выскочил?!) наставляет на камеру Вадика автомат, у него истерика.

– Что вы делаете, сволочи! Родители ведь увидят!

Вадик не обращает внимания, работает, словно в студии. Раненого быстро спускают в бункер. Из чрева САУ вылетает молодой паренек. Сержант. Он кидается было в госпиталь, потом обратно к машине. Срывает с себя шлемофон и с силой бросает в открытый люк. Его успокаивают. Хлопают по плечу, дают сигарету. А сержант от волнения фильтром не попадает в рот. Губы прыгают, как у заики:

– Это не наша машина. Нашу сожгли. Только что. Попали и вскрыли, как консервную банку!

Его русые волосы растрепаны. Бронежилет старый. Такие еще в Афгане давали. Рукава «песчанки» засалены. Сержант облокачивается на САУ. Курит, словно вспоминая что-то, смотрит остановившимся взглядом куда-то в развалины.

Мы спускаемся вниз. В бункере раненую ногу артиллериста бреют в районе лодыжки. Обыкновенным старомодным станком. Верхняя, целая часть ноги – белая, как лист бумаги. Под коленкой натянут жгут. Еще один накладывают прямо у раны.

– Давление какое у него?

– Двести на сто.

Врачи в пятнистых безрукавках. На камуфляже у каждого черный шеврон, красный якорь. Это Северный флот. Своих, кавказских врачей не хватает. Раненый глухо мычит. Сейчас его завезут в операционную. Достанут пилу, отхватят лохмотья. Бросят их в тот самый таз, который к вечеру, наполненный, придется кому-то из врачей или санитаров нести наверх. Все, покатили артиллериста.

Застегивая бушлат, к выходу пробирается капитан из морской пехоты. Наша камера моментально выводит его из равновесия. Он буквально кидается на нас.

– О! Пресса! Передают: Грозный взят и патрулируется. А у меня пятерых убили! В Грозном все спокойно…

– А с кем воевали?

– Вчера столкнулись с наемниками. Самыми натуральными. Были там и местные моджахеды. Кричали «Аллах акбар!» Процентов пятьдесят там были наемники.

– А откуда они?

– Из Подмосковья, из Саратовской области, из Магнитогорска. Да не снимай ты!

 

Ночь. Я ложусь среди раненых. На свободную койку. Упаковываюсь в спальный мешок. Рядом пустое место. Не спится. Думаю, вспоминаю. Перед глазами ретроспективой проплывает прожитый на больничном комплексе день. Вот мы с Куком экипируемся перед тем, как выйти на дело. Еще вчера мы решили, что надо надеть бронежилеты. В бункере у входа их целая куча. Штук сто, не меньше. Их снимают с раненых и убитых. В городе сердце мое стало захлебываться. Побегал в развалинах… Такая тяжесть! Еле обратно добрел. А Вадик себе и не брал. Да куда там, на него ни один бронежилет не налезет.

Что-то сегодня вечером тихо… Ну вот, накаркал! По лестнице грохают сапоги. Снова приносят раненого.

– Куда его?

– Да вот, в шею.

– Елки, артерия…

Бойца перевязывают, делают укол. И кладут на койку, что рядом со мной. От его головы до моей – сантиметров сорок. Засыпаю. И тут же просыпаюсь. Возле меня хрип, суетятся санитары… Потом они уходят. Что-то не так!

– Эй, ребята, куда! Помогите ему!

– Да он уже все…

Санитары перекладывают тело моего соседа на брезентовые носилки, транспортируют по лестнице вверх…

Собираемся в баню. Скопенко уже который день обещает. Теперь вроде ведет нас.

– Вадик, ты носки взял? Смотри! Те, что я тебе лично подарил.

– Да что толку, они все равно на меня не налезут.

Я выползаю первым. Находиться на воздухе без особой надобности не рекомендуется. На улице стоит автоматная трескотня. Вроде зачистили уже улицы рядом с комплексом. Откуда все эти перестрелки? Прохожу несколько метров и заруливаю в подъезд. Внутренностей у дома нет. Ни крыши, ни комнат… Сплошные развалины. Посредине – листы железа ржавые, обломки бетона, доски, строительный мусор. Этажей нет. Они обрушены полностью. Вместо потолка – небо. Высоченные голые стены. Под оконными проемами гармошками висят белые чугунные батареи. Сюрреализм, блин! И музон. «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла» Ничего себе! Что за праздник? «Гоп-стоп! Ты много на себя взяла».

Пробираюсь дальше. Среди развалин на снарядных ящиках сидят человек десять. Бойцы.

– Наливай!

– Огнебат отдыхает!

На «столе» тушенка, сало, запаренная в полиэтиленовых контейнерах китайская лапша. Хлеб и водка. Полупустая трехлитровая банка томатного сока. И такая же с солеными огурцами. Вместо бокалов солдатские кружки. Рядом со столом огромный магнитофон.

«Теперь расплачиваться поздно!» Бойцы сидят в тесном кругу. Кто-то пьет, кто-то режет сало. Кто-то жует. И все это не вальяжно, по протоколу, а на скорости, как будто они знают: вот-вот поступит команда и придется уйти. На столе мерцает свеча. Зашедший за мной Вадик начинает снимать.

– Огнебат отдыхает!

– Снимите меня, дома не знают, жив я или убит.

«Посмотри на эти розы! Посмотри на это море! Видишь это все в последний раз!»

Из дверного провала заглядывает Скопенко:

– Сладков! Кончай херней заниматься, пошли! А вы, ребята, поаккуратнее тут!

– Да, товарищ полковник! Огнебат отдыхает!

Месим жирную грязь. Антураж – «Мосфильм» позавидует. Да какой «Мосфильм»? Голливуд! Огромный пустырь. Земля перемешана с темно-оранжевым битым кирпичом. Поваленные деревья, превращенные гусеницами танков и БМП в мочало. И погода! Самая подходящая для войны. За весь январь – ни одного ясного дня. Хмарь, туман, сумрак… Здания, окружающие пустырь – ни дверей, ни окон. Все разбито. И звуки… Свист снарядов, какие-то хлопки, взрывы, выстрелы – все словно специально подобрано звукорежиссером для какого-нибудь спектакля.

Заворачиваем за угол. Метрах в тридцати впереди два бойца заносят в подъезд носилки. На них пожилая женщина. Сверху зеленое одеяло. Рядом шагает еще одна старушка. Держится за одну из носилочных жердей. Скопенко оборачивается к нам.

– Глядите! Рассказывают, что мы над ними издеваемся. Мы их прячем наоборот!

Вот и баня. Вы такой не видали! На улице стоит АРС – машина с водой. Бак греется на соляре. Шланги внутрь. Заходим в развалины. Первый этаж. Да… Сандуны. Оконные проемы занавешены одеялами. Полумрак. На двухметровом уровне тянется труба с дырками. Душ. Скопенко, руки в боки, по-хозяйски осматривает всю эту конфигурацию и что есть мочи кричит:

– Водила! Давай!

Он же раздевается и первым лезет под неустойчивую струю. Кук снимает все с себя медленно, как перед газовой камерой. Вадик вообще сидит курит. Я сдираю прилипшее к коже трико. По гигиене мы мало отличаемся от наших военных. Из косметики у нас собой только хозяйственное мыло. Кук кряхтит, но обнажается. Даже Вадик снимает носки. Скопенко, зажав нос, аккуратно, как гранату швыряет их в дальний угол.

– Геннадич!

– Вадик! Я ж тебе новые подарил!

– Эх, носочки мои! А ведь я их в Париже купил. Осенью. Ездили мы тут с Леней Иоффе в командировочку…

Рассказать про Париж он не успел. Нашу баню начинает колотить, как в ознобе. Землетрясение! Скопенко, не вытираясь, хватает бушлат:

– Обстрел! Быстрее, быстрее!

Одеяла на окнах полощутся, как в шторм паруса. Появляются дырки. Через них бьет уличный свет. Зайчики мечутся по обшарпанным стенам. Этих зайчиков все больше и больше. В комнате все светлей. Скопенко уже одет:

– В подвал, в подвал!

– Нельзя ее было, эту баню, сразу в подвале сделать?

Вадик сидит, кряхтит и натягивает «гуманитарный» носок на покалеченную ступню:

– Блин, не налезает!

Мы, уже одетые, жмемся в дверном проеме.

– Я вообще не хотел идти в эту баню! Это вы со своими носками.

Обстрел прекращается так же внезапно, как начался. На улице, кажется, почти тишина. Скопенко аккуратно выглядывает из развалин наружу.

– Секут они, что ли, когда я в баню хожу? В прошлый раз то же самое было…

Возвращается к нам.

– Может, домоемся?

Вадик округляет глаза и рычит, как будто ему предложили переспать с обезьяной:

– Вот уж хрен! Я теперь эти носки не сниму. Буду ходить в них до самой победы!

 

Пробираемся к Сунже. Мост. Сержант-танкист в летней форменной кепи. На вид ему лет пятнадцать.

– Какая задача?

– Вот, держать под обороной мост. Чтоб дудаевские танки не прошли сюда.

– Стреляют?

– Да. Из гранатометов, из минометов. Снайпера еще. Один танк подбили, это уже второй.

Пацаны. Натуральные школьники. Спокойно так. От них логичнее бы услышать: «Сегодня у нас была алгебра, литература…». А эти: «Один танк подбили, это уже второй». Как будто они рождены на войне. Второй танкист в черной вязаной «менатеповской» шапочке. Я никак не придумаю, что у него спросить. Застопорило. Несу натуральную чушь:

– Какие чувства вы здесь испытываете?

У солдата дрожит подбородок, как будто его мама ругает. Но отвечает он вдруг по-взрослому. Скупо. Сдержано.

– Я вам не могу сказать, какие чувства мы здесь испытываем. – Солдат смотрит мне в глаза и почти минуту молчит. Я жду. Наконец он вздыхает. Тоже по-взрослому как-то. – Одно скажу, тяжело нам здесь.

Он отворачивается. И лицо его опять, как у обиженного ребенка. Которого наказали просто так, ни за что. Он вдруг справляется с эмоциями и поднимает на меня глаза.

– Да вы у командира спросите, он все расскажет.

Бог мой, этот мальчик-сержант здесь командир. Начинается стрельба, и беседы не получается. Жаль…

Что такое удачливый репортер? Говорун, проныра? Нет, удачливый репортер – это тот, кому везет на интересных людей. Нашел – все, работа твоя удалась. А танкистов этих… я их потом не встречал.

Вжимая головы в плечи, чавкаем сапогами по грязи территории комплекса. Глаза привычно шарят по окнам развалин, по дверным проемам. Не мелькнет ли где оптика, не шелохнется тень? Главное – первым заметить. Опередить, упасть, забиться в щель. Говорят, вот, по нам, мол, бьет снайпер. Снайпер не бьет. Он делает всего один выстрел: бац – и в яблочко. А стрелки-неумехи, они так… Ведут «беспокоящий огонь». Мой взгляд выхватывает из черно-коричневого коллажа лежащий в грязи ржавый прямоугольник. Приглядываюсь. Легковушка. Машина, раскатанная танками, как кусочек фольги. Интересно, сидели в ней люди, нет?

Снега нет. Он никак не выпадет по-настоящему. Так, крупа, лишь припудривающая пейзаж. Она час-два лежит на сгоревшей технике. На развалинах. На обгрызенных осколками неживых деревьях. На разбросанных всюду снарядных ящиках. На складированных у входа в бункер телах убитых солдат. К обеду крупа тает, и пейзаж возвращается к своим жутким тонам.

Из-за угла выезжает танк. Мчится в конец улицы. Туда, к дворцу. Справа из развалин в его сторону вылетает огненная болванка. Проскакивает перед ним, рикошетит о дорогу и улетает в развалины напротив. Я замираю! Танк благополучно доезжает до конца улицы и сворачивает. Проскочили. Опять сзади ревет движок. САУ! Механ сидит по-походному, голова в черном танковом шлеме торчит из люка. В углу рта бычок. Механ похож на лихого колхозного тракториста, выползающего на пашню.

А на площади перед мостом через Сунжу уже девять наших сгоревших машин.

Сзади чавкают сапоги. Четверо пехотинцев. Расхристанные, без бронежилетов. За спиной автоматы. Бедолаги… Вадик с Куком снимают. Мне жалко пехоту. Война – это ведь не только опасность. Справился, мол, со своими эмоциями, и порядок! Нееет… Заблуждение! Война – это адский труд. Есть подвиг шахтера. Есть рекорды спортсменов. Есть космический риск и напряжение на орбите. Созидание! А солдат? Разрушитель, убийца! Плоды труда не радуют его собственный глаз. Правда, здесь на этот счет особо не размышляют. Есть враг, и его надо уничтожать.

Как бы я хотел, чтоб сюда, в Грозный, на час, на четверть часа привезли преподавателей из моего училища. Делегацию. Четыре года меня дрючили. Присвоили лейтенанта, вручили диплом и «поплавок». А что такое война на самом деле, так и не дали понять, не объяснили. Сколько времени я провел на плацу, маршируя? Сколько времени я потратил на уборку снега, на подметание училищного асфальта? Сколько я мыл посуду, если исчислять в неделях, в месяцах? Сколько по ночам перечистил картошки? Сколько намыл полов – в километрах квадратных? Сколько их же натер вонючей мастикой, шуруя тяжеленной «машкой» по казарменной взлетке? И что? Ни хрена мне приобретенные навыки здесь, в Грозном, не пригодились. Чтоб выжить, здесь необходимо совсем другое. А просто выжить – этого же мало. Нужно еще и победить.

На площади, там, где только что шагала пехота, взлетают верх и брызгают в стороны несколько гигантских султанов. Пыль от кирпичной крошки заслоняет солнце. Визжат осколки. Слева, у моста разгорается перестрелка. Матерясь, убегаем на территорию больничного комплекса. Минута-две – и садимся на бетонную опалубку мемориальной стены. Дышим. Вадик, как всегда, курит. Все, конец съемкам. То ли боевики нас заметили, то ли решили по «махре» нашей зарядить… На площадь пока высовываться нежелательно.

Я потерял счет дням. Ни за что не скажу, понедельник сегодня или четверг. Знаю, что январь. День за днем мы выходим из бункера и ныряем в развалины. Выбираем улицу и потихоньку проползаем вперед. Прижимаясь к домам. Вернее к их осыпающимся останкам. Идем, пока нас не останавливают слишком уж близкие взрывы и выстрелы. Или черная, охрипшая в корень пехота.

Бывает, что развалины выдавливают из себя беженцев. Вот сейчас на нас выходит очередная группа. Пятеро наших военных и четыре женщины, вроде русские. Один боец, автомат за спину, руки в карманах брюк, сплевывая шелуху семечек, идет впереди. Потом три женщины. На плечах связанные попарно пластиковые пакеты. За ними, тоже увешенный сумками и чемоданами, шагает еще боец. Совсем рядом звенит перестрелка. Мы снимаем. На нас никто не обращает внимания.

Последней идет бабушка в высокой меховой шапке. И в огромных очках. Тянет по грязи волокушу-тележку на маленьких колесиках, груженую чемоданом. Она как-то нелепо смотрится в шарфе, обернутом вокруг стоячего воротника плюшевой шубы. Позади бабушки, метрах в двадцати, гремит взрыв. Взлетают куски асфальта, комья земли, поднимется в воздух ржавый кровельный лист.

Чеченцы спрятались по родовым аулам. Кто-то сел на пособия в Ингушетии, в специально созданных лагерях беженцев. А этим куда? Русские русским почти не помогают. Сколько их, бедолаг, скитается по Средней Азии, по Закавказью? Разве на исторической Родине их кто-то ждет?

Это на Кавказе самый дальний дядя, троюродная сестра готовы принять хлебнувшую горя родню. Здесь даже детских домов не существует! Сирот сразу разбирают по семьям.

Разминувшись с процессией беженцев, сталкиваемся нос к носу с очередными военными. Отделение, человек десять солдат. Протискиваясь вдоль стен, по «слепому» пространству, задевают нас своими бушлатами и быстро уходят куда-то в тыл. Это же огнебат! У каждого за спиной по два тубуса от «шмелей». Завязали гулять, голубчики! На работу вышли. Изгоняют из дворца злых духов. Огнеметами.

В подвале рохлинского штаба накурено. За одеялом, висящим вместо двери, – какофония. Выкрикиваемые в трубки позывные, команды, координаты, обрывки фраз радиообмена, выведенного на громкий звук – все вперемешку. Мы с комкором в соседней комнате. Сидим на каркасах армейских кроватей, на панцирных сетях, как на гамаках. Друг против друга. Философствуем. Обсуждаем войну. Рохлин меня удивляет. Каждый его ответ непредсказуем.

– Ну да, Лев Яковлевич, бои. Зато сколько настоящих солдат мы здесь воспитали.

– Настоящий солдат рождается не в бою. На полигоне. Только на полигоне.

Голос у генерала высоковат, во всяком случае для боевого комкора. И скрипуч. Так мог бы говорить, скажем, учитель, который ничего более грозного, чем указка, в руках не держал. Рохлину все равно, как его воспринимают. Видно, что он смертельно устал.

– Ну воспитали мы здесь настоящих бойцов… А что потом с ними делать будем?

Теперь в России молодых людей, почувствовавших запах крови, тысячи. Они должны были убивать, чтобы выжить. Ош, Карабах, Абхазия, Таджикистан, Южная Осетия, Северная Осетия с Ингушетией. Где только наши не поучаствовали… Но! Солдат, единожды посланный на войну, остается в окопах насовсем, домой возвращается лишь его оболочка. Для окружающих он – живая мина замедленного действия. Когда она бахнет? Одному Богу известно. Я был курсантом и стоял в очереди в авиакассу. Толпа – конца и края не видно. Вдруг подошел какой-то невзрачный парнишка. Предъявил книжечку, попросил пропустить без очереди. Возмущенные граждане загалдели: «Подумаешь, ветеран», «В очередь, шелупонь!». Через мгновение маленький человечек пошел в бой. Он расшвыривал очередь, пока она сама в страхе не расступилась. А потом, засовывая удостоверение во внутренний карман, с ненавистью сказал: «Мрази».

 

Собираемся в рейд. Надо подобраться поближе к дудаевскому дворцу. В Дом Павлова. Я и Кук. Вадик остается здесь, в подвале Скопенко. Разведчики-провожатые ждут нас. Досвиданькаемся и выползаем на свет. Перед нами улица Первомайская. Перебегаю ее первым. Мировой рекорд, точно. Под ногами фыркают пули, вздымая маленькие фонтанчики. Заскакиваю на парапет. Меня хватают сильные руки и затаскивают внутрь. За мной так же затаскивают и Кука. Новый корпус нефтеинститута несколько раз переходил из рук в руки. Его обороной руководит Серега Павловский – полковник. Отсюда и название «Дом Павлова». Правда, сейчас это уже не оборона. Как говорят московские аналитики, «ситуация стабилизировалась».

– Давно ждем, проходите.

Следуя за Павловским, оказываюсь в темной комнате. На столе сжатая гильза от ЗУшки. Калибр 23 миллиметра. В гильзе соляра. Фитиль наружу. Горит. Как во время Второй мировой. На столе уже привычные минные колпачки. Павловский – крупный мужик. Не толстый, мощный. Глаза чуть раскосые. Лицо широкое. Усы.

Меня интересует дворец.

– Сильно оттуда долбят?

– Да уже не особо… Задавили мы их. Вот снайпера только. Я не знаю, кто там во дворце сейчас. Дома вот не можем пока взять, которые к дворцовой площади прилегают. Ну что, пойдем?

Поднимаемся на следующий, шестой этаж. Из окна открывается черно-белый пейзаж. Словно большая картина, нарисованная углем по серому ватману. Развалины. Виден дворец. Мощная серая многоэтажка. Четко слышен свист пуль. Кук снимает.

– Что будете снимать? Показать что-нибудь?

– Работайте, как работали.

– Да? Вот сейчас ПТУРами будем работать.

У «павловцев» в разгаре трудовой день. Бойцы выносят из разбитой аудитории стол, устанавливают на нем ПТУР. Хлоп! Огненная сигара улетает в проем окна. Подключается ДШК. Он лупит, а со стен вокруг сыплется штукатурка. Стрелок скрывается за щитком а‑ля пулемет «Максим». К этой работе присоединяется артиллерия. Она долбит так, что к нам на пятый этаж залетает кирпичная взвесь. Где-то выше, над нами, расположился корректировщик. Слышу, как он хриплым голосом выдает по рации координаты.

Вредное, вредное производство…

Я сижу на лестничной площадке, на ступенях. Спиной к стене. Там, за ней дворец. Подоконник низкий. Ниже колена. Кук на корточках. Снимает из этого же окна. Вдруг, увлекшись, он поднимается во весь рост. Павловский кричит: «Садись, садись!». Кук тут же приседает. Но я слышу звук «дзынь!» – пуля рикошетит от стены и уходит куда-то в сторону. Кук оседает и валится на спину. Камера падает ему на грудь. Он хрипит:

– Капеееец…

Я уже на животе. Хватаю его за ботинок, потом за штанину. Вытягиваю из-под проема.

– Давай его сюда, на лестницу! Сажай его, сажай. Снайпер! Санитара сюда, быстро!

Пытаюсь удержать Серегу в сидячей позе. Но его обмякшее тело не слушается.

– Кук! Кук, ты живой!?

Я шарю пальцами по его волосатой груди, по шее, по голове. Замечаю – на голове кровь. Нащупываю длинную бороздку на черепе. Ото лба в сторону затылка. Длинную. В сантиметр глубиной. Нажимаю пальцем на ее дно. Вроде цел череп-то! Голова не пробита. Кук стонет, приоткрывает глаза.

– Ммм… Только матери не говори…

Я смеюсь:

– Ну вот! Сейчас побегу на телеграф! Буду маме твоей звонить.

Санитары уже крутят бинтами Куку вокруг головы. Потом один из них всаживает раненому промедол. Прямо через куртку. Чуть выше локтя. Кук даже не дергается. Только мычит. Павловский настороженно склоняется к ему:

– Что такое, Серега? Что? А? Серега?!

– Уууу… Ммм…

– Санитары! Вы что, охренели? – Павловский замахивается кулаком. И быстро, радостно тараторит: – Челюсть замотали! Сейчас Сережа, они полегче повязку сделают! Замотали, человек слова сказать не может!

Тут же не лестнице разливают коньяк, дают стакан Куку.

– Давай, Серега! За твой день рождения! Живи долго!

Темнеет. Идет снег. Я смотрю в небо. Стараюсь пробить взглядом пространство. Как бы взлетаю. Вот сначала пороховая гарь, дымы от пожаров. Потом атмосфера меняет тона. Уже светлое, голубое небо. Я мчусь со скоростью света. Вновь снижаюсь, плавно, как скоростной самолет. Облака, снова чистый воздух, внизу мелькают пальмы, шезлонги, парусиновые навесы. Обнаженные тела в шортах и в бикини аккуратно лежат вдоль кромки моря. Вжжжж! С невероятными перегрузками чья-то невидимая рука с чудовищной силой возвращает меня назад!

Бункер. Я у входа в подвал. Жду, когда привезут раненого Серегу. Вадик молча курит. Снег засыпает убитых. Один парень лежит на носилках. Русые волосы. Неужели тот, которого я давеча видел с зеркалом? Усики тоненькие, аккуратные. Глаза открыты. От снежинок его заслоняет ворот бушлата. Лицо чистое и спокойное. Кажется, он чего-то ждет. У меня никаких эмоций, одна усталость. Там же на склоне лежит боец в каске. Подбородок поднят, словно он в строю на параде. Снежинки садятся ему на лоб, на губы, на зрачки. И не тают. Погибших – человек десять. Некоторые с головой накрыты бушлатами, другие синими армейскими одеялами. Есть голый, под одной простыней, задранной ветром. У одного из-под камуфляжа торчит окровавленная тельняшка. У другого якорь-шеврон. Морпехи.

Подскакивает и лихо разворачивается БМД. Кук неуклюже вылезает из десантного отсека. На голове черная шапочка, под ней бинт. Я беру его под руку и спускаю по лестнице вниз. Там, в бункере его подхватывают врачи-северяне. Сажают на табурет и портняжными ножницами срезают марлевый шлем.

– В каске были?

– Не-а.

– Чем это, миной?

– Снайпер.

Вадик снимает. Куку дают сигарету. Повязка падает. Черные индейские волосы свисают космами по щекам. На голове – глубокая кровавая борозда сантиметров десять длиной. Врачи выстригают поляну, и от этого Кук прекраснее не становится.

Рядом на каталке голый боец. Верхняя часть туловища цела. А вот все то, что ниже пупка, разворочено. Лицо желтое. Веки опущены. Он бормочет:

– Мне восемнадцать лет. – Глубокий хриплый вдох-выдох. – Я еще молодой… – Вдох-выдох. – Жениться хочу…

Обступившие его врачи глядят в разные стороны. Ждут. Я ловлю взгляд одного из них. Он смотрит на меня, потом закрывает глаза и водит головой из стороны в сторону. Боец затихает. Санитар накидывает на голову солдата бинтовую ленточку. Сводит ее под подбородком. Ленточка несколько раз соскакивает с затылка. Наконец санитар затягивает под челюстью солдата большой белый бант. Накрывает синим армейским одеялом. С головой.

Кук сидит в углу бункера на кровати. Курит. Завтра утром эвакуация.

 

P. S.

А я потом буду вспоминать обо всем том, что произошло со мной в Чеченской республике. Буду пересматривать хронику. И однажды наткнусь на кадры, снятые нами в декабре 94‑го на окраине Грозного. Снег. Бородатые боевики с автоматами и гранатометами. А на огромном цилиндре, старомодной тумбе театральной афиши – большой белый лист. На нем красной гуашью выведены слова. Надо же, подумал я, какое название для книги или для фильма, прям в духе Чейза. Там было написано: «Добро пожаловать в Ад».

Назад: Пролог
Дальше: Буденновск
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий