Тайна загадочных знаний

Глава вторая

ПОДМОСТКИ

 

Савиньон Сирано де Бержерак, оправившийся заботами матери от пагубных последствий лечения н уж не столь похожий на живого мертвеца, даже снова с густой шевелюрой, правда, принадлежащей теперь парику, какие стали входить в моду после полысения Людовика XIII, появился в так знакомом ему трактире Латинского квартала.
Дубовая стойка и за ней все тот же, казалось, нестареющий трактирщик в заношенном белом переднике, с тараканьими усами на длинном, как перевернутая бутылка, лице; грубо сколоченные из досок столы и такие же скамьи при них; шумные посетители, преимущественно студенты, художники, поэты.
Сирано невольно передернул плечами. Волна пережитого накатилась на него. Но он пересилил себя. Нет! Не для того он явился сюда, чтобы снова впасть в отчаянье! Он не просто член общества доброносцев, он еще и человек, побывавший (во сне ли, наяву ли!) на Солярии, познав там иной мир, могущий послужить примером людям, и жизнь его отныне должна быть посвящена выполнению долга, завещанного незабвенным учителем, Демонием – Тристаном!
Сирано привычно тряхнул кудрями (на этот раз парика!), оглядывая помещение.
Кисло пахло пролитым вином и дешевой кухней. Кто-то из посетителей читал стихи или пел, кто-то спорил, а то и просто горланил.
Сирано сел за свободный столик и заказал вина. Официант в кожаном переднике, ловкий малый с наглыми глазами, плавным картинным движением поставил перед ним кувшин вина и, как было заказано, две кружки, очевидно, еще для одного посетителя.
А вот и он – старый приятель Савиньона Жан Поклен, взявший себе сценическое имя Мольера. Войдя в трактир, он печальными глазами искал Сирано.
Этот взор как-то не вязался с элегантной видной фигурой человека со свободными манерами, присущими странствующему актеру, способному играть сегодня разбойника, а завтра вельможу или коронованную особу.
Мольер увидел Сирано и подошел к нему. Они обнялись и сели за стол.
Сирано внимательно оглядывал былого соученика по приватным лекциям гонимого иезуитами профессора Гассенди.
– Я думал, ты веселее, – заметил он.
– Я веселю других своей печалью, – ответил Мольер.
– Печалью?
– Да, грущу о судьбах горестных людей! Но не во мне дело.
– Начнем с тебя, поскольку успех мной задуманного зависит от благополучия твоего.
Мольер пожал плечами:
– Играю, как комедиант, пишу комедии, как поэт, а вернее, как живописец с окружающей меня натуры.
– Как? Без греческих богов, без римских матрон? Без всем знакомых масок?
– Стремлюсь не просто смешить людей, а выставляю на посмешище их пороки. Ведь люди готовы прослыть скорее дурными, чем казаться смешными.
– Согласен с тобой, Жан, и сам готов идти таким путем.
– Я помню, как ты высмеял в своей юношеской комедии педантов, уродовавших воспитанием молодых людей.
– Меня освистали церковные приспешники.
– Церковь – это крепость зла. Ее не просто взять штурмом, Я в своей комедии о лицемерах принужден прикрыться поклоном в сторону «монарха – врага обмана!». Как не быть мне печальным, веселя других, если я предвижу, что попы постараются лишить меня даже гроба. Ведь нас, актеров, как бы ни был популярен театр во Франции, не считают за людей и хоронить готовы как собак.
– Но окружают вниманием даже при дворе.
– Вниманием, а не уважением. Что я для них, для знатных? Мольер? Сын придворного камердинера Поклена? Не граф и не маркиз, способный становиться ими лишь на сцене!
– Чтобы они увидели в тебе самих себя.
– Нет! Только не себя! Скорее своего соседа по театральному креслу, чтоб посмеяться вдоволь над ним, по никак не над собой! Однако перейдем к тебе. Ты пострадал от медицины?
– Пожалуй, да.
– Они у меня на прицеле, невежественные каннибалы, именуемые лекарями, первые помощники смерти! Они даже не знают строения человеческого организма. Попы запрещают им резать трупы, и врачам достаются или казненные, или покойники, похищенные с кладбищ. Немудрено, что студентов-медиков вместо понятий о человеческом теле учат проведению диспутов о том, сколько раз в месяц полезно напиваться до скотского состояния.
– Ты зол на лекарей?
– Не больше, чем на других невежд.
– Как раз на них я и хочу обрушиться, но не комедией на этот раз, а трагедией, поставить которую в театре и прошу тебя помочь.
– Трагедией? Вот как? Я знаю твои ядовитые памфлеты и ждал от тебя чего-нибудь в этом роде. Хочешь трагедией высмеивать невежд?
– Нет! Показывать их во весь их «исторический рост»!
– История?
– Да, столетняя – «Смерть Агриппы».
– Этого чародея, колдуна, как принято считать?
– Ученого, еще в прошлом веке поднявшегося выше всех, осмелившегося признать за женщиной права, равные мужским, получившего в своих колбах вещества, никому дотоле не неизвестные!
– Но не золото же!
– Он получил нечто более ценное, заложив основы науки будущего, которая в грядущем перевернет весь мир!
– Ты замахнулся на невежество, но средоточие его – все та же церковь. Берегись!
– Прямо я ее не затрону. Мой Агриппа, правда, преследуемый монахами, светлый гуманист Корнелиус-Генрих Неттесгеймский, профессор, врач, философ, потрясший всех трактатом «о недостоверности и тщете наук»!
– Он отрицал науки?
– Нет! Лжемудрецов, которые считают, что то, чего они не знают, существовать не может! И будто не результат опыта достоверен, а лишь мнение авторитета! Вот это я и покажу со сцены, чтоб у людей сердца заныли!
– Браво! Но, берясь за трагедию, ты вступаешь в соперничество с самим Корнелем.
– Сирано, как ты знаешь, не страшился никого! Предвидя критику адептов, я заранее парирую возможные удары, соблюдая все три единства: места, действия и времени, уложив все события в двадцать четыре часа.
– Твоей трагедии не хватает еще одного единства.
– Какого?
– Денег. Без них, мой друг, трагедию не поставишь.
– У меня есть меценат, герцог д’Ашперон. Он обещал помочь.
– Тогда другое дело! Но ты откройся мне. Когда я обличаю пороки, я их вижу вокруг. А ты? Веришь ли ты, подобно своему герою, в «недостоверность и тщету наук»?
– Еще бы! – усмехнулся Сирано, подумав о Солярии и той высоте знаний, с которой современные ему научные взгляды кажутся непроходимым невежеством. Сирано было нелегко выбрать способ осуждения этого невежества, полня заветы Тристана.
– Так ты веришь утверждению Агриппы? – спрашивал Мольер.
– Верить можно в бога, что я предоставляю делать попам и их прихожанам. Я же – знаю! Знаю, почему Агриппа был на голову выше всех знатоков знаний.
– Знатоков знаний? – удивился Мольер. – Как ты странно сказал!
Сирано спохватился. Довеем не нужно упоминать на Земле понятия, принятые на Солярии. Тристан не одобрил бы этого.
– Итак, дружище, решено! Пусть герцог д’Ашперон поможет золотом, которое, к сожалению, не успел сделать Агриппа, а театр я беру на себя. Горе невеждам! Передай мне рукопись трагедии.
– Она со мной.
– Тем лучше. Можно сразу начать репетиции. Лишь бы твои памфлеты из «Мазаринады» не помешали нам!
История знает о хитроумном политическом ходе кардинала Мазарини, решившего превратить вчерашних враждебных фрондеров в раболепствующих придворных.
И ради этого от имени молодого короля посыпались прощения и помилования. Даже кардинал Риц был прощен и вернулся во Францию из Италии, куда бежал из тюрьмы, и в качестве частного лица занялся мемуарами. Вернулся и прощенный принц Конде, став при дворе короля Людовика XIV наиболее рьяным блюстителем, казалось бы, доведенного до абсурда этикета, однако продуманно направленного на возвеличивание будущего «короля-солнца», подчеркивая его абсолютную и непререкаемую власть.
Впрочем, реальная власть по-прежнему была сосредоточена в руках кардинала Мазарини, Людовик же XIV, регулярно посещавший своего кардинала-наставника, не решался вызывать его к себе, и не обижался, когда Мазарини после визитов короля даже не провожал его до лестницы. Школа «жесткого табурета», научившая Людовика XIV властвовать, сказалась. И до конца дней кардинала Мазарини король вел себя как его ученик, не пожелавший потом заменить своего умершего первого министра никем и сам взявшийся выполнять его обязанности, впрочем, не слишком горюя о потере.
Но переманивание бывших фрондеров в королевский дворец в пору строительства Версаля, которому предстояло стать примером подлинно королевской роскоши для всей Европы, способствовало тому, чтобы трагедия Сирано де Бержерака «Смерть Агриппы» была поставлена в театре, которым увлекалась тогда вся знать Парижа.
Сирано де Бержерак непривычно волновался, ожидая последней репетиции перед премьерой.
Он пригласил друзей, которые помнили его.
Он рассчитывал на успех, ибо театральные знатоки не скупились на похвалы.
Сирано встречал в вестибюле театра герцога д’Ашперона, ставшего после недавней кончины старого кюре Вершителем Добра в общество доброносцев. Он прибыл вместе с писателем Ноде, вернувшимся вместе с Сираио из Канады. Приехал из деревни и приодевшийся Кола Лебре. Из имения недавно скончавшегося отца прискакал граф Шапелль де Луилье, неизменный секундант на былых дуэлях Сирано. И, что особенно обрадовало Сирано, сюда явился и сам опальный профессор Гассенди, пожелавший увидеть творение своего ученика.
К удивлению Сирано, очевидно по приглашению Мольера, приехала графиня де Ла Морлиер, конечно, вместе со своим крысоподобным чичисбеем, маркизом де Шампань. Когда-то с другого берега Сены они с упоением наблюдали за битвой Сирано со ста противниками и, очевидно, теперь тоже жаждали «зрелища».
Почтила репетицию своим присутствием герцогиня де Шеврез, былая подруга королевы Анны, потом первая звезда Фронды, снова приглашенная теперь ко двору. Она привезла с собой толпу театралов с едва пробившимися усиками.
Словом, последняя репетиция напоминала премьеру, правда, без проданных билетов. Но слава могла начаться с нее, а Сирано весьма рассчитывал на это.
Последней он встретил свою мать, скромно одетую, сопровождаемую младшим сыном, у которого глаза горели от волнения, восхищения и надежды на торжество Савиньона, перед которым он преклонялся.
Когда все гости уже расселись, Сирано заметил, что в зал прошмыгнули два монаха, показавшиеся ему знакомыми.
Администратор театра, к которому Сирано обратился с вопросом об этих странных для театра гостях, глубокомысленно ответил, что не мог отказать настоятелю монастыря св. Иеронима, который прислал двух своих братьев, получивших на то специальное соизволение от епископа.
Сирано встревожился и поделился своими опасениями с Мольером.
– Ты знаешь, Сирано, как я опасаюсь церкви, но у нас серьезная защита в лице самого церковного цензора, разрешившего твою трагедию к постановке. Что значат тонзуры против цензуры! – сострил он и расхохотался. Но глаза его оставались если не печальными, то серьезными.
Репетиция прошла как подлинное представление и с необычайным успехом.
Автора поздравляли. Сама герцогиня де Шеврез пригласила его в ложу и сказала, что передаст королю свое восхищение трагедией, которая, конечно же, не уступает творениям гордеца Корнеля.
Графиня де Ла Морлиер, в свою очередь, добавила:
– Я никогда не думала, что женщины могут быть равноправными с мужчинами. Я совершенно не согласна с вашим профессором Агриппой. Может быть, он и очень умен, но, поверьте женщине, я никогда бы не согласилась на такое равноправие. Наша женская сила в нашем неравноправии. Не правда ли, маркиз?
Маркиз де Шампань поспешил заверить свою повелительницу, что она совершенно права, ибо женское неравноправие и дает женщине ни с чем не сравнимые права властвовать над мужчинами.
Кола Лебре обнимал Сирано с мокрыми глазами.
– Веришь ли, Сави, я плакал, когда умер Агриппа, я почувствовал потерю, которую как бы понес сам.
– Это так и есть, дорогой Кола, – отозвался Сирано. – Все мы потеряли в его лице величайшего мудреца, который видел вперед на века.
– Ах, Сави. Я знаю еще только одного такого же человека, но я не скажу тебе, кто он.
Сирано рассмеялся. Этот Кола по дружбе слишком переоценивает его, но даже ему он не мог признаться ни в чем, что касалось Солярии.
Перед премьерой трагедии Сирано де Бержерака «Смерть Агриппы» к церковному цензору аббату Монсье по поручению генерала ордена иезуитов явились два монаха из монастыря св. Иеронима.
Аббат Монсье был высокообразованным и добродушным человеком. Связанный с бывшим архиепископом парижским, кардиналом Рицем, во времена Фронды он следил за тем, чтобы пасквили и памфлеты, направленные против кардинала Мазарини, как-нибудь не задели святой католической церкви. Он никогда не злоупотреблял своим правом запрета, но в Ватикане были им довольны, ибо за все скандальное время Фронды не было ни одного театрального скандала, задевающего церковь.
Иезуитов аббат Монсье не любил, зная, что они для достижения своих целей не стесняются в средствах, а сам аббат Монсье в этом отношении был человеком прежде всего гуманным. Но гостей из монастыря св. Иеронима ему пришлось принять.
– Ваше преподобие, господин аббат, – жидким тенорком начал старший Максимилиан, – по велению генерала нашего святого ордена Иисуса мы с моим младшим братом по монастырю, тоже Максимилианом, вынуждены были зреть богопротивное представление готовящейся к постановке трагедии, сочиненной грязным памфлетистом и греховным дуэлянтом господином Савиньоном Сирано де Бержераком, и мы просим вашего соизволения, ваше преподобие, господин аббат, еще раз обсудить вопрос о запрете намеченной премьеры этого бездарного, еретического, ярмарочного представления, которое лишь позорит театр Парижа, столицы французских королей.
– Не вижу причин для такого запрета, братья Максимилианы. Передайте генералу вашего ордена, который я чту, что мне привелось присутствовать на последней репетиции, изучив перед тем рукопись трагедии, я не усмотрел в ней каких-либо выпадов против святой католической церкви. В отношении же бездарности этого творения позволю себе заметить, что трагедия эта, несомненно, ни в чем не уступает трагедиям господина Корнеля, которого ценят при дворе его величества Людовика XIV.
– А «Мазаринада»? – гулким басом вмешался младший Максимилиан.
– Не только авторы сатирических стишков, но даже принц Конде, сражавшийся со всей армией против войск короля, допущены ныне в Париж и будут приняты в Версале, как только его завершат отделкой и двор переедет туда. В свою очередь, я, как служитель церкви, хотел бы задать вопрос вам, монахам. Пристало ли вам, отцы мои, проникать на светское представление, не совершив при этом тяжкого греха?
– Вы правы, ваше преподобие, господин аббат. Но лишь ради интересов нашего святого ордена мы решились на этот грех, заранее оговорив, какую эпитимию в тысячу семьсот три поклона, назначенную самим епископом нашим, мы должны понести за это греховное деяние.
Аббат Монсье лишь покачал головой, не сочтя нужным вступать в спор с этими иезуитами, для которых достижение цели – не грех.
Монахи ушли от цензора, яростно сжимая кулаки, и направились прямо к генералу своего ордена.
Аббат Монсье был прав, от них можно было ожидать чего угодно.
Дни перед премьерой были сплошным праздником для Сирано.
Мольер прибегал к нему с сообщением о необычайном ажиотаже у билетной кассы.
Вероятно, благодаря отзывам герцогини де Шеврез и графини де Ла Морлиер весь парижский свет стремился на этот спектакль О трагедии говорили в салонах, не побывать на премьере могло бы выглядеть плохим тоном, но, кроме билетов для привилегированных, и все остальные места были нарасхват. Появились даже перекупщики, как показалось вначале театральным завсегдатаям. Однако перед самым спектаклем барышников у театрального подъезда не оказалось. Билеты словно были заранее скуплены кем-то даже у них.
Первый акт трагедии прошел благополучно, и публика, видимо, была довольна.
Но во время второго акта, когда речь зашла о невеждах, противящихся всему новому (что отнюдь не было направлено в адрес священнослужителей, однако отцы церкви вполне могли бы узнать в представленных на сцене невеждах себя), в зале поднялся необычайный гвалт. Какие-то люди вскакивали с мест, бросали на сцену припасенные гнилые яблоки и тухлые яйца, свистели и кричали, требуя прекратить святотатственное представление.
Надо ли говорить, что крикуны были достаточно пьяны и, видимо, набирались по кабакам. Снова Сирано оказался перед пьяной толпой в сотню человек, потерпев на этот раз поражение.
Продолжать спектакль не было никакой возможности
Монахов, конечно, ним о не видел, а крикуны стали требовать деньги обратно.
Тогда разгневанный Сирано, которому касса уже вручила выручку, тут же в зале стал раздавать свои деньги в обмен на клятву тянущих за ними руки пьянчуг, что они никогда больше не посетят ни одного из его представлений.
Но представлений трагедии «Смерть Агриппы» больше не состоялось.
Какая-то сила принудила церковного цензора аббата Монсье запретить дальнейшую ее постановку.
Сирано де Бержерак снова потерпел полный крах.
Люди, его современники, не желали слышать о своем невежестве, хотя бы говорилось о делах столетней давности.
Мольер негодовал.
К Сирано подошел профессор Гассенди.
– Друг мой, – сказал он. – Увидев трагедию еще на репетиции, я понял ваш замысел, который не устраивает псевдомудрых святош. Но помните, если актеров, произносящих ваши слова с подмостков, можно заглушить свистом, то написанного пером никогда еще не удавалось даже полностью сжечь… Что-нибудь да оставалось, что можно размножить. Мысль, воплощенная в трактат, неистребима.
– Благодарю вас, профессор. Я по-прежнему ваш ученик. Я верю, что написать на бумаге надежнее, чем вырубить на камне.
– Тогда вы знаете, как вам поступить, – закончил Гассенди.
Герцог д’Ашперон, бывший свидетелем раздачи Сирано всех своих денег, предложил поэту снова вернуться к нему на службу, но Сирано отказался, он дал слово жить с матерью и не мог нарушить его. Герцог ответил, что уважает его решение.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий