Тайна загадочных знаний

Глава седьмая

ПОСЛЕДНИЙ СОНЕТ

 

Дни неистовой, вдохновенной работы настали для Сирано де Бержерака после встречи с метром Пьером Ферма.
Он жил как бы в четырех измерениях: как философ, ищущий причины всеобщего Зла; как писатель, создающий картину мудрой жизни счастливых людей, противопоставив ее мрачному царству хищных птиц; как поэт, очарованный внешней и внутренней красотой Франсуазы; и, наконец, как математик, увлеченный, казалось бы, такой простой, но неразрешимой задачей метра Ферма.
Чтобы понять все четыре грани Сирано, нужно отыскать их общие корни.
Утро он уделял мудрости, завершая свой трактат «Государства Солнца» (считающийся незаконченным!). С яркостью и сарказмом баснописца наделял он злобных птиц человеческими пороками и позволил коронованному тирану-орлу приговорить автора повествования к лютой казни, счастливо избежав которую тот попадает в страну мудрецов, где находит среди философов незабвенного Томмазо Кампанеллу. И тот показал пришельцу с Земли воплощенную на планете «Солнце» мечту, получившую на Земле, начиная с «Утопии» Томаса Мора, название коммунистической. Для счастливцев, живущих в таком обществе, земные злодеяния так же далеки и чужды, как людям птичьи нравы. Ежедневный четырехчасовой труд на благо общества стал любому мудрецу необходим, как дыхание. Свободное время предназначалось самоусовершенствованию, наукам и искусству. Разумное самоограничение позволяло каждому получать бесплатно все для жизни необходимое. Богатство, как избыток потребного, потеряло всякий смысл и презиралось бы, стремись хоть кто-нибудь к этим излишкам в условиях всеобщего изобилия и отсутствия ненужного там денежного обращения. И отпали сами собой споры, вражда и войны. Не из-за чего стало воевать и убивать друг друга. Вообще убийство, одна мысль о чем приводила мудрецов и содрогание, противоречило самой сущности людей той страны. Тем более что им удалось найти способ получения пищи и утоления голода без пожирания трупов убитых для этой цели живых существ. (Как на Солярии, для Сирапо незабываемой.) И Счастье всех дюдей покоилось там на Свободе, Равенстве, Братстве и всеобщей Любви друг к другу. И не поповская лицемерная «любовь к ближнему» внушила Сирано облик мира «Солнца», а формула Франсуазы, простой француженки из крестьянской семьи, мечтавшей со знаменем в руке на баррикаде о всеобщем Счастье.
Эта «формула Счастья» воплотилась у Сирано в его светлую мечту, представляясь ему яркой, наполненной внутренним содержанием и вместе с тем строгой и точной, как математическое выражение.
И, отложив последние страницы трактата, он, словно продолжая его, погружался в дремучий лес цифр, отыскивая тропы закономерностей, ведущие к решению хитрой задачи Ферма.
Тупик досадных неудач искушал его надменной мыслью, что «задача Ферма» не имеет практического смысла и подобна развлекательным ребусам, какими тешутся в гостиных;
Однако скоро эти малодушные сомнения вытеснились ощущением близости волнующего открытия!
Если бы удалось восстановить искания Сирано, то они предстали бы аккуратными строками равенств и неравенств, получающихся прн сложении двух чисел в возрастающей степени и сравнении их суммы с ближайшим значением целого числа в той же степени. То есть увидели бы анализ разложения степеней с выявлением наименьших остатков.
И Сирано рассуждал, подводя итог своим исследованиям.
О каких же двух слагаемых в той же степени, что и их сумма, может идти речь, начиная с куба? Нужны ли еще доказательства?
А нельзя ли вывести для Ферма формулу, которая отразила бы закономерности?
С исступленной настойчивостью принялся Сирано за работу! Формула далась не сразу. Лишь после бесчисленных попыток достиг он желанного ее изящества.
К величайшей своей радости, он увидел, что математическая формула как бы совпадает по форме с определением Счастья Франсуазы. И Сирано назвал свою находку «формулой Франсуазы»! Примечательно, что она давала верный результат для четырех степеней!
«…Четвертая степень! Если куб – высота, ширина и длина, то квадрато-квадрат требует еще одного пространственного измерения!» И тут Сирано вспомнил о Тристане, о его объяснении свернутой в некоем четвертом пространственном измерении Вселенной! Эврика! Нежданно, блуждая в лесу степеней, он получил математическое подтверждение существования четырех измерений нашего пространства!
И Сирано вдруг пустился в пляс по комнате, насмерть перепугав вбежавшую мать и удивив появившегося в дверях младшего брата.
Сирано кинулся на шею матери и стал покрывать поцелуями ее лицо.
– Нашел! Нашел! – вне себя от восторга кричал он, подобно древнему Архимеду, выскочившему из ванны с пониманием закона, названного потом его именем. И Сирано закружил Мадлен по комнате.
– Остановись же, остановись, Сави! У меня сердце разорвется, – умоляла мать.
– Виват! – восклицал Сирано и, обращаясь к брату, стал говорить, хотя тот и не подготовлен был, чтобы понять его. – Ведь никто же не удивляется, что замкнутость Вселенной подтверждается математически при сечении конусов, соприкасающихся вершинами на общей осн. Это доказал Ферма, поворачивая секущую плоскость. Когда она параллельна основанию конусов – получаем окружность, повернем немного – и увидим эллипс, поворачивай еще… ну, поворачивай, – тормошил Савиньон юношу.
– Что поворачивать? – спрашивал тот.
– Плоскость! Плоскость! Ну как ты не понимаешь? По мере поворота секущей плоскости на ней появится все удлиняющийся эллипс. А когда плоскость станет параллельной образующей конуса, ось эллипса как бы уйдет в бесконечность и второго закругления эллипса не будет видно. На плоскости останется лишь часть эллипса в виде параболы!
– Я обязательно когда-нибудь пойму это, – пообещал юноша.
– И ты поймешь, что стоит еще немного повернуть секущую плоскость, и эллипс вернется к нам с противоположной стороны, но теперь уже в виде гиперболы! И минус бесконечность оказывается равна плюс бесконечности, которые едины, находясь на противоположной точке исполинской сферы или какой-то другой замкнутой фигуры (он вспомнил объяснение Тристана о кольце Вселенной с внутренним отверстием, равным нулю!).
– Как я бы хотел это понять!
– Не все поймут, не все сразу поймут, но метр Пьер Ферма, конечно, поймет! Наш мир, наша Вселенная распространена еще в одном направлении (измерении!), в котором и замыкается.
И Сирано пожалел, что метр Ферма далеко в Тулузе, куда ему не добраться без коня и денег.
– Виват! Матушка, не угостишь ли ты нас по этому поводу вином?
Он увидел, как смутилась Мадлен, не имевшая в доме никаких запасов, ее выручил стук в дверь.
– Войдите, – крикнула она, – не заперто!
Но стук повторился.
– Входите, кто бы вы ни были! – закричал Савиньон.
И опять раздался настойчивый стук.
– Что за чертовщина! – воскликнул Савиньон и, подбежав к двери, распахнул ее.
На пороге стоял незнакомый молодой человек с узким лицом, птичьим носиком и поблескивающими черными глазками.
– Мне поручено сказать господину Савиньону Сирано де Бержераку, – пожалуй, слишком громко для комнаты произнес он, – метр Пьер Ферма из Тулузы прибыл в Париж, будет ждать его завтра в полдень в трактире «Не откажись от угощения», что на улице Медников.
Произнеся это и как бы оборвав себя, незнакомец резко повернулся и зашагал прочь.
– Куда же вы, куда? – закричал Савиньон. – С такими хорошими вестями гонцы так просто не уходят!
Но незнакомец даже не обернулся.
– Беги догони его, – сказал Савиньон брату.
Но Мадлен остановила младшего сына.
– У нас нет ни пистоля, чтобы наградить его за известие, как бы оно ни было желанным Сави.
Савиньон поник головой, еще некоторое время провожая глазами удаляющуюся по улице фигуру в длинном одеянии послушника.
Внезапно тот обернулся и крикнул:
– Мне так приказано передать! – и скрылся за углом.
– Прекрасно приказано! – потирая руки, говорил Савиньон. – Прекрасно приказано! Вы великолепно приказали, метр Ферма, и я постараюсь завтра обрадовать вас!
Мать радостно смотрела на старшего сына. Она так хотела ему счастья. Она даже сказала это слово.
Савиньон в ответ воскликнул:
– Счастье? О, я знаю его суть. Мне рассказала об этом несравненная мадонна, которую я завтра увижу.
– Дай-то бог, – промолвила Мадлен, вознося мысленно молитву. – Я так желаю тебе с ней счастья.
Как это матери умеют читать в сердцах детей, хотя бы те и не проговорились о своих чувствах.
– Как ее зовут, Сави? – спросила она.
– Франсуаза! Я посвятил ей математическую формулу. И сонет.
И он тут же прочел свое творение последней ночи:
ДЕНЬ БАРРИКАД
ФРАНСУАЗЕ
Сонет
Теперь я знаю, что за сила
Магнитами к тебе влечет.
Улыбкой солнце ты гасила
И обнажала чуть плечо.
Волшебница, мадонна, фея!
Созвездий дальних нежный свет!
Но… Ни о тем мечтать не смея,
Пошел я за тобою вслед:
И повстречал на баррикаде.
Вверху, со знаменем в руке.
Народный гнев свободы ради.
Вздымала ты, как вал в реке:
К чертям всех бар! Бар – в гарь и ад!
Народ, вперед! День баррикад!

Наутро свежий, бодрый, словно и не проведший ночь без сна, Сирано сложил в сумку свои бумаги, торопясь выйги из дома, словно до полудня оставались считанные минуты.
Правда, ему предстояло пройти через весь Париж с окраины, где ютились де Бержераки после пожара их шато в Мовьере. Шел Сирано в столь же приподнятом настроении, как и после первой подаренной ему Эльдой ночи неистового счастья. Теперь он снова летел, едва не отрываясь от земли, как при потере веса в ракете Тристана. Куда только делись озабоченные горожане, сторонившиеся скачущих всадников и карет с гербами. Сирано казалось, что все, все готовы заключить его в объятия, разделить с ним торжество по случаю сделанного открытия и радость предстоящих встреч с метром и с женщиной, обещающей ему счастье и не отвернувшейся от него ни прежде, ни теперь. И с удесятеренной силой готов был Сирано отдавать всего себя служению людям.
Конечно, он доберется до улицы Медников раньше назначенного срока, придется посидеть на берегу Сены, побродить по знакомым улицам, полюбоваться Лувром и Нельской башней, вспомнить бы тое
В этот день, как и 45 лет назад, в Париже цвели каштаны. Сирано вдыхал их пьянящий аромат, и ему казалось, что они расцвели именно для него.
Улица Медников не стала шире с траурного дня Франции дня 14 мая 1610 года, когда по ней между повозками едва продвигалась королевская коляска, на подножку которой вскочил натравленный иезуитами на Генриха IV злосчастный Равальяк, ударом кинжала покончивший с неугодным королем. Теснота здесь прежняя, как и почти полвека назад.
Сирано приходилось пробираться у стен домов. Он приближался к трактиру ровно в полдень, решив на этот раз встретиться с Франсуазой уже после того, как метр Ферма узнает о формуле Франсуазы и одобрит открытие, и эту победу он поднесет Франсуазе.
Повозки словно нарочно сгрудились здесь, не позволяя Сирано обойти соседний с трактиром строящийся дом. Сирано не мог ждать, пока переругивавшиеся возницы расцепят наконец колеса своих повозок и освободят проход. Он скользнул под строительные леса, где возводили уже крышу.
На улице стоял такой шум и крик, как в Мовьере, когда горел шато отца. Савиньон вспомнил себя, пробиравшегося в горящий дом, чтобы вынести маленькую сестренку. Огненная балка свалилась тогда прямо перед мальчиком, чудом не задев его.
И в то же мгновение, словно повторяя минувшее, балка, на этот раз не объятая пламенем, свалилась с крыши, но не перед Сирано, а расчетливо прямо ему на голову.
Замертво упал философ и поэт на землю. Шляпа, залитый кровью парик и сумка отлетели в сторону.
На улице не сразу заметили происшествие. Однако ругавшиеся возницы вдруг расцепили колеса и разъехались.
Первым к Сирано подбежал сердобольный монах и заботливо склонился над ним, зачем-то пододвинул шляпу с париком и оттолкнул сумку с бесценными рукописями.
Как всегда в таких случаях, около потерпевшего собралась толпа зевак. Одни предлагали вызвать лекаря, другие считали, что нужен не лекарь, а священник, чтобы умирающий успел покаяться и не попал в геенну огненную.
Монах, первым подоспевший на место происшествия, согласно кивнул головой в капюшоне и растворился в толпе.

 

 

Наконец решили попросить убежище для пострадавшего в соседнем трактире.
Через минуту оттуда выбежала встревоженная Франсуаза и, узнав распростершегося на земле Сирано, с рыданьем бросилась на него, прикрыв его лицо своими распустившимися волосами.
Ее едва оттащили, чтобы перенести тело в трактир.
Франсуаза предложила лучшие апартаменты для приезжающих, где она будет выхаживать пострадавшего.
Вносили безжизненного Сирано неуклюже, толкаясь и мешая друг другу. В особенности на лестнице.
Франсуазе сунули в руки шляпу с испачканным кровью париком.
Сумка исчезла.
И никогда ее содержимое не стало достоянием людей, так ничего и не узнавших ни о формуле Франсуазы, ни о четвертом пространственном измерении, ни о последнем сонете Сирано де Бержерака…
Тяжкие дни наступили для безутешной Франсуазы, которая с нерастраченным своим женским чувством пыталась спасти не приходившего в сознание Сирано. Надежды на его выздоровление лекари Франсуазе не оставили…
В своей благостной заботе о душе погибающего в трактир из монастыря св. Иеронима пришел аббат отец Максимилиан с жирным печальным лицом и опущенными глазами, дабы принять покаяние умирающего.
Бедная женщина, подойдя под благословение иезуита, не подозревала, что вынуждаемое монахами у Сирано покаяние будет последним уничтожающим ударом церкви по вольнодумцу Савиньону Сирано де Бержераку.
Монах с послушником остались в трактире дежурить день в ночь в ожидании, когда несчастный придет в себя, чтобы окончательно быть раздавленным святой католической церковью.
Франсуаза, наивно верующая, воспитанная в почитании священнослужителей, больше всего теперь боялась, что Сирано умрет без покаяния и попадет в ад.
Когда он открыл однажды глаза, она обрадовалась за него, словно он встал на ноги.
Два месяца пролежал он без сознания в ее постели, ощущая, но не воспринимая первую в его жизни женскую ласку и заботу.
Франсуаза нагнулась к нему, заметив, что губы его шевельнулись.
– Что со мной? Где метр Ферма? Откуда ты, Франсуаза?
– Я все время с тобой после того, как бревно свалилось с крыши соседнего дома тебе на голову, мой любимый. А метр Ферма обещал приехать только осенью.
– Все ясно! – сказал Сирано и закрыл глаза.
Отец Максимилиан, предвкушая неотвратимую победу над духом вольнодумца, прислал послушника узнать, готов ли больной к исповеди, поскольку услышал, что Франсуаза разговаривает с ним.
Франсуаза склонилась к лицу Сирано, умоляя принести покаяние почтенному аббату из монастыря св. Иеронима.
Послушник ждал его согласия, чтобы позвать отца Максимилиана.
Губы Сирано зашевелились, но Франсуаза не могла уловить ни звука и в отчаянии обернулась к послушнику.
Неведомо как, очевидно, «велением свыше», как подумала бедная Франсуаза, послушник понял, что шепчет Сирано, и громко, излишне громко, так, что даже отец Максимилиан за дверью услышал, повторил, казалось, непроизнесенные слова:
У клира – пиррова победа!
Не дам попам души своей!
Смертельного добились бреда,
Но смертный смерти все ж сильней!

Франсуаза в ужасе посмотрела на послушника, осмелившегося произнести эти кощунственные слова, а тот, закрыв узенькое лицо ладонями, с рыданием выбежал из комнаты, столкнувшись в дверях с отцом Максимилианом, жадно ждавшим своего часа.
Но иезуит этого часа не дождался.
Савиньона Сирано де Бержерака не стало…
Умер поэт, умер философ, умер герой. Отрицая бессмертие, он обрел его. И спустя триста лет, в горькие для его любимой Франции дни, в заголовке подпольной газеты на борьбу с нацистским злом звало страстное имя
«СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК».

notes

Назад: Глава шестая
Дальше: 2
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий