Тайна загадочных знаний

Глава первая

ВОЛЯ СКЕЛЕТА

 

Судьба Фронды, по свидетельству историков, решалась в сражении в парижском предместье св. Антония
Кардинал Мазарини, находясь в Кёльне, сумел собрать достаточно поиск и двинул их на Париж. Во главе он поставил Тюрена, сурового гугенота, отца нового военного искусства, хладнокровного до медлительности, умеющего побеждать превосходящего его противника малыми силами с помощью хитрых маршей и верно выбранных позиций.
На этот раз ему противостоял всего лишь с ополчением Фронды, меньшим его армии, молодой Людовик II Конде, образец былой рыцарской отваги, беззаветный боец, отважный до безрассудности, считавший, что сражения выигрываются личным примером участия военачальника в схватке.
Король Людовик XIV, уже юноша, наблюдал за сражением с холма, стоя рядом с Тюреном, издали руководившим боем, в то время, как королева Анна возносила молитвы за успех Тюрена.
Сам же Тюрен, уверенный и невозмутимый, отдавая дань своему противнику Конде, недавнему сопернику в борьбе за власть в Фронде, говорил, что покрытый кровью и пылью принц Конде носился по полю сражения как бог войны Марс. «Я видел не одного, а дюжину Конде», – замечал он не без иронии, имея в виду безуспешность этой рыцарской отваги, побежденной холодным военным расчетом.
Над вытоптанными крестьянскими посевами стоял дым от мушкетных и пистолетных выстрелов, конные сшибались в рукопашной сече, пешие стреляли, били, кололи, рубили друг друга. Зелень местами покраснела н усеялась телами людей, меньше всего заинтересованных в исходе войны и бездумно отдававших свою кровь и жизни за солдатское жалованье во имя безразличных им приказов крушить все равно какого врага.
За дымовой стеной последнего сражения стоял Париж Фронды, четыре года излучавший молнии язвительных памфлетов «Мазаринады», служа прибежищем хрупкого как стекло, лишенного единства союза ненавидящих друг друга сторон: знати, магистрата и народа.
«Колесница междоусобной войны» грохотала, словно катясь по усыпанной камнями дороге.
Жители предместья в ужасе бежали.
Хитроумный Тюрен, тесня ополчение, продвигался вперед.
Со стен неприступной крепости Бастилии вздымались дымки не только мушкетных выстрелов.
Верная своему обещанию, столь же дерзкая, как и обворожительная, принцесса Монпансье, стоя у пушки, сама наводила ее на наступающие королевские войска и подносила огонь к запальному фитилю, торжествующе взвизгивая при каждом ухающем громовом ударе пушечного выстрела и потом восторженно следя за полетом ядра и его падением среди неприятелей. Ядро некоторое время крутилось на земле, прежде чем взорваться.
И, глядя со стен Бастилии на разорванные ее ядрами тела вражеских солдат, которые тоже были французами, принцесса Монпансье ликовала, требуя, чтобы ей подносили все новые и новые ядра.
Но вместо очередного канонира с ядром перед нею предстал запыленный гонец с черным измученным лицом.
– Ваше высочество! Принц Конде прислал меня к вам с известием, что битва в предместье св. Антония проиграна, и, если ему не откроют сейчас ворота Парижа, где он мог бы укрыться, его ждут позор и эшафот!
Принцесса Монпансье всплеснула руками. Дерзкая воительница, она все-таки прежде всего была женщиной, при том неистово влюбленной в своего Конде.
– Где отец? – крикнула она.
Бывший до рождения Людовика XIV престолонаследником, Гастон Орлеанский находился здесь же, в Бастилии.
Он тоже принимал гонца, но не от командующего войсками Фронды Конде, а от его противника Тюрена, вернее, от Мазарини, только что выговорив условия капитуляции, предав при этом всех своих соратников и добившись для себя права почетного удаления в провинцию с сохранением богатств и – званий. Вялый, уже безразличный ко всему, стоял Гастон Орлеанский, сгорбясь, как от непосильной ноши. И вдруг почувствовал запах гари и пороха. Подняв голову, увидел влетевшую к нему дочь, которая бросилась на колени к его ногам.
– Отец мой! Спасите Конде! Я люблю его!
– Но, дитя мое, – протянул руки Гастон, чтобы поднять дочь, – я оговорил милость короля к нашей семье… – продолжал он, не признаваясь, однако, какой ценой он эту милость получил.
Принцесса Монпансье была умна и знала отца, прекрасно поняв все, что не успел или не хотел он сказать.
– Только впустить, а потом тайно выпустить из Парижа Конде! Только это! Я умоляю! Потом я сама готова отдать себя в руки Тюрена!
– Если б Тюрена! – вздохнул Гастон Орлеанский. – Ты забываешь, дочь моя, кто стоит за его гугенотской спиной.
– Король-католик? Я сумею умолить его. Пойду во всем ему навстречу.
– Конечно, король не устоял бы против доводов дамы, но… Мазарини!
– Этот изверг в сутане?
– Увы, не столько король, сколько он войдет в Париж с карающим мечом. Я не могу защитить Конде.
– Я все беру на себя, мой мудрый отец, которому по несомненному праву принадлежит французская корона, поскольку королева Анна со своим немощным супругом слишком долго были бесплодными и «наследник» вполне мог быть сыном не короля, а кардинала! И я знаю, что вы, истинный престолонаследник, лишь из любви к французам не ввергли их в войну за престол!
Принцесса Монпансье отлично знала, как воздействовать на своего тщеславного отца.
– Хорошо, – после мгновенного раздумья произнес Гастон Орлеанский. – Впервые я сожалею, что не правлю Францией как ее законный король. Только из-за угаданного тобой моего желания прекратить междоусобицу я приказываю сдать Париж, ворота которого на миг откроются, чтобы впустить Конде, а потом распахнутся перед королем Людовиком XIV, моим племянником (надеюсь!). И больше я ни о чем знать не хочу!
Гастон Орлеанский действительно больше ничего не хотел знать ни о своих былых соратниках, схваченных людьми Мазарини и брошенных в Бастилию, на стенах которой не остыла еще пушка принцессы Монпансье, ин о верно служившем ему, но проигравшем последнее сражение принце Конде.
Но дочь его знала о своем возлюбленном все!
Она встретила его у парижских ворот, когда он спешился с боевого коня и сел в ее карету.
В этой карете со спущенными шторами на окнах бесстрашный рыцарь, обожаемый солдатами за удаль и товарищество в бою, не слишком стесняясь присутствия дамы, снял с себя перепачканный кровью, запыленный костюм и тяжелые ботфорты со шпорами, облачась в приготовленное ему нарядное платье… испанки и дамские туфельки, шитые бисером. Его юное миловидное лицо после поспешного удаления эспаньолки вполне могло сойти за женское, но для надежности принцесса позаботилась о мантилье.
И, промчавшись через весь Париж, принцесса Монпансье вывезла свою «спутницу» а предместье Мовьер.
На первом же постоялом дворе, не доезжая Мовьера, с названием «Подкова счастья», прелестную «испанку» ждала приготовленная для нее лошадь с дамским седлом. Довольно неумело усевшись в него, новая амазонка помчалась к границам Фландрии, где предполагала предложить себя в качестве военачальника испанцам.
Тем временем в другие ворота Парижа торжественно вступил юный король Людовик XIV, прошедший школу власти у кардинала Мазарини и намеренный усердным трудом монарха утвердить свое безраздельное могущество, обеспеченное ему стараниями двух кардиналов, Ришелье и Мазарини, что позволит впоследствии «королю-солнцу» сказать ставшую знаменитой фразу: «Государство – это я!»
Невольным свидетелем скачущей в одиночестве загадочной амазонки стал некий путник, бредущий по той же дороге в Париж, не пожелав заглянуть поблизости в родные места и не оповестив друзей о своем возвращении после долгого вынужденного отсутствия.
Амазонка на всем скаку обернулась на странную фигуру.
Будь это ночью и вблизи кладбища, путника можно было принять за призрак, за мертвеца, за скелет, поднявшийся из могилы.
Тоненькие ноги едва несли хилое до нелепости тело с опущенными плечами и поникшей головой. Когда он из уважения к даме снял шляпу, обнажился почти лишенный волос череп.
Конечно же, принц Конде не мог узнать в этом жалком прохожем задорного поэта, лишь мельком увиденного им в салоне некой вскоре исчезнувшей баронессы де Тасспли.
Это был несчастный Сирано де Бержерак, не столько набравшийся здоровья в больнице доктора Пигу, сколько растерявший его там.
Трудно было узнать в этом бредущем «скелете» непобедимого дуэлянта, беспримерного храбреца, сражавшегося против ста противников, бесстрашного посланца Франции, вырвавшего из рук испанцев философа Кампанеллу; гасконца, отличившегося в боях под Аррасом, когда его земляки шли в бой с песней Сирано и когда он получил тяжелое ранение в лицо.
Но препараты медицины в больнице доктора Пигу нанесли ему увечье, которое не шло ни в какое сравнение ни г. испанской пулей, сразившей де Бержерака в Риме, ни с кривым индейским ножом мачете, который метнул в него своим последним в жизни движением преступный капитан Диего Лопес, срезав ему часть носа.
Горестный вид Сирано де Бержерака послужил ему пропуском на заставе Никому в. голову не пришло задержать этого слабого, больного человека как опасною врага, отнюдь не заподозрив в нем язвительного памфлетиста, с которым так жаждал расплатиться кардинал Мазарини. Впрочем, пожалуй, уже расплатившийся с ним.
Надо ли говорить о переполнивших материнское сердце чувствах, когда Мадлен-де-Сирано-де-Мовьер-де-Бержерак увидела своего сына Савиньона.
Она плакала на его груди, но это были слезы одновременно и жалости и радости. Она не могла без слез смотреть на изменившегося сына, которого с младенческих лет преследовала его внешность, она плакала и от счастья, ибо была почти уверена, что исчезнувший так надолго Савиньон, несомненно, погиб, снова ввязавшись в какой-нибудь поединок.
– Ах, боже мой, – говорила она, любовно глядя на усталого Савиньона, – ты и не знаешь, какие у нас тут в Париже творятся дела. Гастон Орлеанский заточен в провинции вместе с дочерью принцессой Монпансье, кардинал Риц, ты подумай только, – кардинал! – брошен Мазарини, другим кардиналом, в тюрьму! В Бастилии оказался и герцог Бюфон. А как его любили в народе.
– Знаю, – отозвался Савиньон. – Слышал его на баррикаде.
– Я очень боюсь за тебя. Не был ли ты связан с ними?
– Только как автор памфлетов «Мазаринады».
– Ах, это ужасно! Теперь, когда ты дома, нужно вести себя «не колебля пламени свечи».
– Может быть, совсем не дыша? – не без иронии спросил Сирано.
– Затаиться, затаиться, сынок! Мы спрячем тебя на чердаке, никто не узнает, что ты вернулся. Именно здесь тебя искать не станут.
– Пожалуй, – согласился Сирано.
– Ты должен дать слово матери, что ничего не будешь делать.
– Нет, почему же! Я буду писать.
– О мой бог! Опять памфлеты!
– Нет, трагедию, которую обещал помочь поставить на сцене герцог д’Ашперон. Кстати, что слышно о нем?
– Ничего не слышала о притеснении герцога. Очень уважаемый человек в Париже.
– Немного приду в себя, наведаюсь к нему.
– Нет, нет! Ты не должен показываться на улице, чтобы никто не узнал тебя!
– Я думаю, мало найдется таких, которые смогли бы меня узнать, – горько усмехнулся Савиньон.
– Берегущегося оберегает сам господь бог! Будь горестно к слову сказано, но вспомни скончавшегося нашего деревенского кюре. Он так говорил.
– Я был на его похоронах.
– Какое золотое было сердце!
Беседу матери с сыном прервал поспешный приход монахов из монастыря св. Иеронима, где умер старший брат Савиньона Жозеф.
Это были два сытых монаха с лоснящимися лицами, с узкими губами и выпуклыми глазами, казначей монастыря и его помощник. Они были так похожи друг на друга, что выглядели близнецами, хотя и не состояли в родстве, отличаясь к тому же и возрастом.
– Спаси вас господь! – елейно начал старший. – Мы рады разделить ваше семейное счастье по случаю возвращения блудного сына.
Сирано нахмурился:
– Как вы об этом пронюхали, отец мой?
Младший монах поморщился и произнес укоризненным басом:
– Не следует говорить так о слугах господних, достойный Сирано де Бержерак. Мы с отцом Максимилианом, в отличие от меня, старшим, давно ждем вашего возвращения, о чем нам поведал наш послушник.
– Надеюсь, отцы мои Максимилианы, вы не причисляете безмерное удивление к числу смертных грехов?
– Все безмерное грешно, сын мой, – тоненьким голосом отозвался отец Максимилиан-старший. – Боюсь лишь, что у вас других грехов без меры.
– Тогда, чтобы умерить этот мой «грех удивления», признайтесь, отцы мои Максимилианы, что за причина заставила вас так жадно ждать моего возвращения из дальних стран?
– Говорить об ожидании, к тому же жадном, неуместно, – назидательно поднял палец казначей монастыря, – ибо монастырь наш заинтересован, господин Сирано де Бержерак, чтобы все наследники вашего почившего отца, да примет господь его душу, были в сборе при разделе наследства.
– Наследство? А какое отношение вы к нему имеете?
– Прямое, – гулким басом вставил теперь младший монах, – ибо монастырь наш, причисленный к ордену Иисуса нашего Христа, представляет усопшего в его стенах и постригшегося там Жозефа Сирано де Бержерака.
– Мы пришли с миром от имени нашего ордена, господин Савиньон. Мы не хотим доводить дело до рассмотрения в парламенте, – елейно продолжал старший иезуит. – Это будет слишком обременительно для вас. Знаете, какие эти судейские! Им все время надо платить!
– Какое дело? До какого разбирательства в парламенте?
– Мы уповаем, – еще более тоненьким голосом заговорил казначей, – что вы в благости господней, печалясь о потере старшего брата, отдадите монастырю св. Иеронима всю долю братского наследства. Мы уже говорили с вашей почтенной матушкой, но она убедила нас подождать вашего возвращения, и вы видите, мы, как служители господни, пошли ей навстречу, зная о ее безутешном горе.
– Вы, иезуиты, претендуете на наследство человека, умершего раньше отца? – еле сдерживаясь, произнес Савиньон.
– Для вас, господин де Бержерак, если вы достаточно благочестивы и, надеемся, отреклись от былого вольнодумства, брат ваш всегда должен жить в вашей памяти. И вам надлежит, – поучал старший монах, – делиться с ним всем своим достоянием, как с живым, ибо он жив в думах монастыря, коему завещано представлять его и после кончины.
– Слушайте, вы, разбойники в рясах! Не думайте, что, запугав мою покорную мать зловещей тенью своего ордена, вы сможете в моем присутствии грабить ее семью!
– Ваш жалкий вид, почтенный господин де Бержерак, – ехидно заметил Максимилиан-старший, – не говорит в пользу того, что господь бог благоволит к вам и простил ваши прегрешения. И потому пристало ли вам, вольнодумцу и противнику церкви, после ниспосланного вам наказания так говорить с ее служителями?
– Вон отсюда! – заревел Савиньон. – Я дал клятву не вынимать шпагу из ножен, но я расправлюсь с вами обоими шпагой в ножнах, уподобив ее палке! Вон отсюда! Или вы забыли, как я угостил монастырских крыс у костра близ Нельской башни?
Монахи в страхе вскочили, подбирая сутаны. Вид разгневанного скелета был ужасен, им на миг показалось, что это выходец с того света грозит им.
– Знайте, жадные стервятники, прижившиеся под церковной крышей, что никогда вам не видать ни одного отцовского пистоля. А вот мой пистолет вы можете узреть, благо клятва моя распространяется лишь на шпагу, а не на пистолеты!
Жадные «монастырские крысы», бормоча проклятия и грозя гневом ордена Иисуса, поспешили убраться из дома де Бержераков.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий